— Последние девять дней я пытался вас найти, — продолжил адвокат. — Связывался с вашим отцом. Он сообщил, что вы добровольно ушли из дома после совершеннолетия и больше не поддерживаете с семьёй связь. В школе подтвердили, что вы продолжаете посещать занятия, но никто не смог назвать ваш нынешний адрес. Сегодня классная руководительница вспомнила, что вы подрабатываете в этом магазине.
— Добровольно ушёл, значит, — повторил я и неожиданно рассмеялся.
Смех получился каким-то надломленным.
— Всё было иначе? — осторожно уточнил он.
Несколько минут я молчал. А потом начал рассказывать.
О трёх клетчатых сумках. О спрятанном под ящиком конверте. О маминой «Таврии», холодных ночах и стороже дяде Василии, разрешившем пользоваться чайником.
Я вовсе не собирался открывать незнакомому человеку всю правду. Но слова сами вырывались наружу, словно девять суток копились за плотиной и наконец прорвали её.
Григорий Саввович слушал внимательно и ничего не записывал. Только однажды, когда я пересказал отцовскую фразу о том, что своими сбережениями якобы рассчитался за коммунальные услуги, он так крепко сжал губы, что они побелели.
— Ваш дедушка завещал вам квартиру, — произнёс адвокат, когда я наконец умолк. — Однокомнатную, в кирпичном доме рядом с парком. Жильё не новое, зато ухоженное и тёплое. Официально оформить наследство вы сможете через полгода, таков установленный законом порядок. Но поскольку я исполняю завещание, могу предоставить вам доступ к квартире уже сегодня.
Я даже не успел осмыслить услышанное, как он достал из папки следующий документ.
— И это ещё не всё. Семь лет назад Валентин Макарович продал дачный участок и открыл на ваше имя банковский депозит. Каждый месяц он переводил туда определённую сумму из своей пенсии. Дедушка распорядился, чтобы вы получили доступ к накоплениям сразу после достижения совершеннолетия. То есть начиная с сегодняшнего дня.
Он озвучил сумму.
Мне показалось, что я ослышался, и я попросил повторить. Адвокат спокойно назвал ту же цифру.
Нет, речь не шла о миллионах. Но этих денег вполне хватило бы, чтобы спокойно получить образование, перестать подсчитывать стоимость каждого батона и больше не бояться заснуть в машине холодной ночью.
Для парня, который девять дней подряд точно знал цену кефира после девяти вечера, это было настоящее состояние. Целая новая жизнь.
— Но почему? — сумел выговорить я. — Ведь он сам не хотел с нами общаться.
Григорий Саввович долго смотрел мне в глаза. Затем вынул из кейса конверт.
Крупным, слегка неровным почерком на нём значилось: «Моему внуку Максиму».
«Максим, дорогой внучек!
Если это письмо оказалось у тебя в руках, значит, я так и не дождался дня, когда ты сам захочешь со мной поговорить. Не держу на тебя зла. Мне неизвестно, что именно тебе обо мне рассказывали. Поэтому хочу объяснить всё собственными словами.
Я много раз звонил. Твой отец каждый раз отвечал, что ты отказываешься брать трубку. Я писал письма. На каждый твой день рождения отправлял подарочные посылки. Все они возвращались обратно с отметкой «от получения отказались». Я так и не решился их открыть. Они хранятся в шкафу в прихожей, на каждой коробке указан год. Всего их семь. Теперь все они принадлежат тебе.
Незадолго до смерти твоя мама уже понимала, что времени ей осталось совсем немного. Однажды она крепко взяла меня за руку и сказала: «Папа, если Максим когда-нибудь останется совершенно один, стань для него местом, куда он всегда сможет вернуться». Я дал ей слово.
Когда ты будешь читать эти строки, меня уже не окажется рядом. Пусть тогда хотя бы моя квартира станет таким местом.
Не воспринимай это как подарок к восемнадцатилетию. Это твоя запасная дверь. Возможно, она никогда тебе не понадобится. И пользоваться ею ты вовсе не обязан. Главное — помни, что такая дверь существует. И знай: здесь тебя всегда ждали.
Твой дедушка Валентин».
Строчки начали расплываться перед глазами.
Я сидел посреди вареничной и плакал, не обращая внимания на посторонних людей, прикрывая лицо бумажной салфеткой.
В холодном гараже, лёжа в машине, я тоже плакал. Только тогда слёзы были от одиночества, отчаяния и полной безысходности.
А сейчас я плакал потому, что впервые за девять дней кто-то словно сказал мне: «Ты не лишний. Ты кому-то нужен».
Пусть даже этот человек уже никогда не сможет произнести такие слова вслух.
Григорий Саввович молча придвинул ко мне ещё несколько салфеток и заказал дополнительный стакан компота.
— Есть ещё один вопрос, — произнёс он, когда я немного успокоился. — Те тридцать тысяч гривен, которые у вас забрали.
Я поднял голову.
— Зарплату вам перечисляли на банковскую карту?
— Да. Я снимал наличные и откладывал в конверт.
— Значит, банковские выписки подтвердят происхождение средств. Тридцать тысяч, заработанных вашим собственным трудом, принадлежат исключительно вам. Слова о том, что вы якобы расплатились за коммунальные услуги, не превращают ваши сбережения в собственность отца. Законных оснований забирать их у него не было. Я готов заняться этим вопросом. Разумеется, с вашего согласия.