Я молча кивнул.
Впервые за всё это время мои мысли были заняты не поиском ночлега. Я вдруг понял, что имею право защищать то, что принадлежит мне самому.
Дедушкина квартира находилась на третьем этаже.
Небольшая прихожая, тесная кухня со старомодной клеёнкой в ярких подсолнухах, единственная комната с диваном и книжным шкафом. На подоконнике стояла пустая майонезная банка, в которой засохло алоэ. На стене висел отрывной календарь, оставшийся на девятнадцатом сентября.
А батареи были тёплыми. Даже горячими.
Отопительный сезон уже начался.
Я прижал к радиатору обе ладони и долго стоял неподвижно, наслаждаясь теплом. Григорий Саввович незаметно отошёл на кухню, оставив меня одного.
Тем вечером я очень долго простоял под горячими струями душа. После этого лёг на диван и проспал двенадцать часов без единого пробуждения.
А утром собрался и пошёл в школу.
До НМТ оставалось не так много времени, и я твёрдо решил продолжать учиться. Никому не позволю однажды сказать, будто из-за конфликта с отцом я махнул рукой на собственное будущее.
Дедушкины посылки я решился распаковать только спустя неделю.
Семь коробок. На каждой его рукой был указан соответствующий год.
В одной лежал конструктор. В другой — футбольный мяч. Затем книга о космосе, музыкальный плеер, шарф, наручные часы.
А в последней коробке, приготовленной к моему восемнадцатилетию, оказалась фотография мамы.
На снимке она была ещё школьницей. Стояла посреди дедушкиного сада, держала в руке яблоко и счастливо смеялась.
С обратной стороны дедушка оставил надпись:
«Здесь ей восемнадцать. Она тоже верила, что впереди у неё целая жизнь. И была права».
С тех пор фотография стоит на моей полке рядом с дедушкиным письмом.
Спустя месяц ко мне явился отец.
Причём не один, а вместе с Викторией.
Я открыл дверь и увидел их на лестничной площадке. На отце была знакомая куртка, которую он носил ещё тогда, когда я учился в пятом классе. Виктория ярко накрасила губы, словно собиралась на праздник.
— Значит, всё-таки правда, — произнёс отец, пытаясь заглянуть через моё плечо в квартиру.
Не поздоровался. Не спросил, как я живу. Не поинтересовался, где провёл те девять ночей после изгнания.
— Что именно правда?
— Насчёт квартиры. И наследства.
— Григорий Саввович уже связался с тобой по поводу моих тридцати тысяч.
Отец скривился так, будто откусил кусок невероятно кислого яблока.
— Максим, ты ведь не собираешься из-за каких-то жалких копеек выяснять отношения с родным отцом через адвокатов? Мы всё-таки семья.
— Всего месяц назад ты объяснял мне, что я взрослый мужчина и обязан самостоятельно решать свои проблемы.
— Я хотел воспитать в тебе ответственность.
— Поэтому забрал мои накопления?
— Эти средства пошли на образование!
— Только не на моё.
Виктория выступила вперёд.
— У Данилы хорошие перспективы. Ему необходимо поступить в университет.
— А у меня, по-вашему, никаких перспектив не было?
Она предпочла промолчать.
— Ты всегда умел справляться самостоятельно, — вмешался отец. — Ты не пропадёшь. А Даниле действительно нужна поддержка.
— Получается, тому, кто работает и старается, помогать не обязательно?
— Не передёргивай мои слова.
Я прислонился плечом к дверному косяку.
— Скажите прямо: вы пришли вернуть то, что забрали, или снова чего-нибудь попросить?
Отец замялся.
За него немедленно ответила Виктория:
— А сколько конкретно дедушка тебе оставил?
Я рассмеялся ей прямо в лицо.
Не из злорадства и не ради того, чтобы унизить. Просто в эту секунду всё окончательно встало на свои места.
— Так вот зачем вы пришли.
— Мы всего лишь интересуемся, — поспешил вмешаться отец. — Даниле, когда поступит, придётся арендовать жильё. А если у тебя теперь имеются средства…
— Нет.
— Ты даже не выслушал до конца!
— Мне достаточно того, что я уже услышал. Ответ — нет.
— Максим, прекрати вести себя как маленький ребёнок, — недовольно поморщилась Виктория.
— Когда вам понадобилось избавиться от меня, я был совершеннолетним мужчиной. Сейчас ничего не изменилось. Я взрослый человек. И мой ответ остаётся прежним: нет.
Отец уже начал спускаться по лестнице, однако вдруг остановился и обернулся.
— Деньги окончательно тебя испортили.
Я смотрел на него.
На человека, который когда-то носил меня на плечах. Который придерживал мой велосипед, пока я учился ездить без дополнительных колёс.
И на того же самого человека, который одним октябрьским утром сложил все мои вещи в три клетчатые сумки.
— Нет, пап. Деньги всего лишь позволили мне впервые отказать тебе, не опасаясь, что сегодня ночью мне снова негде будет спать.
Я закрыл дверь.
Спокойно и почти бесшумно.
Хлопать ею больше не было никакой необходимости.
Через два месяца раздался звонок от Григория Саввовича.
— Максим, ваш отец вернул деньги. Всю сумму, тридцать тысяч гривен.
— Добровольно?