Водительских прав у меня не было, поэтому управлять автомобилем я не мог. Впрочем, никуда ехать я и не собирался. Мне требовалось только место, где можно переночевать.
Конец октября оказался особенно промозглым. По ночам крыши гаражей покрывались белым инеем, а утром внутри автомобиля изо рта вырывались облачка пара. Я приобрёл по уценке туристический спальный мешок, рассчитанный на температуру до минус пяти градусов. Полностью от холода он не защищал, но хоть немного облегчал ночёвки.
На третью ночь меня обнаружил сторож гаражного кооператива, дядя Василий. Он постучал фонариком в боковое стекло.
— Ты чей будешь, парень?
— Бондарей. Гараж мамин.
Сторож долго разглядывал меня, спальный мешок и сумки, сваленные на заднем сиденье.
— Мать-то в курсе, что ты здесь ночуешь?
— Мамы больше нет.
Он ненадолго замолчал, а потом хмуро произнёс:
— У меня в сторожке чайник стоит. Нужен будет кипяток — заходи. Только смотри, ничего тут не спали.
Он развернулся и ушёл. Больше вопросов не задавал. Порой совершенно посторонние люди проявляют к тебе больше участия, чем собственная семья.
Так и потянулись мои дни. Утром я отправлялся в школу. Раз в три дня просился в душ к однокласснику Остапу, объясняя, будто в нашей квартире меняют водопроводный стояк. Он верил. А возможно, лишь делал вид, что поверил. После занятий я спешил на работу. И каждый вечер в половине девятого наклеивал жёлтые ценники, одновременно откладывая в свою корзину продукты, на которые хватало денег.
Совсем без еды я не оставался. Покупал уценённый хлеб, кефир, иногда банку рыбных консервов, яблоки с помятыми боками. Но каждую гривну приходилось считать. На банковской карте оставалось несколько сотен, до следующей зарплаты было ещё две недели, и я уже наизусть выучил, как меняется стоимость батона в зависимости от времени суток.
Самым тяжёлым оказался вовсе не мороз.
Хуже становилось по вечерам, когда в окнах окрестных домов загорался свет. Я шёл от автобусной остановки к гаражам и смотрел на эти тёплые жёлтые прямоугольники. Где-то за ними люди ужинали, где-то спорили из-за телевизионного пульта, где-то родители звали детей к столу. А меня никто не ждал. Ни в одном из этих окон не было моего дома.
На девятый вечер я как раз приклеивал скидочную наклейку на последний контейнер с куриными котлетами, когда позади раздалось негромкое покашливание.
— Простите, молодой человек. Вы Максим Олегович Бондар?
Я обернулся.
Передо мной стоял высокий седовласый мужчина лет шестидесяти. На нём было строгое тёмное пальто, а в руке он держал деловой кейс. Обычным покупателем незнакомец явно не был. Покупатели редко обращаются к сотрудникам супермаркета по имени и отчеству.
Внутри всё похолодело. Ни учителя, ни социальные службы, ни отец меня не разыскивали. Поэтому появление человека, который специально искал меня, не сулило, как мне казалось, ничего хорошего.
— А в чём дело?
— Моё имя Григорий Саввович Литвин. Я адвокат.
— Если вы насчёт гаража, он принадлежал маме, — выпалил я, не успев подумать. — Я там ничего не ломаю и не трогаю.
Незнакомец удивлённо приподнял брови.
— Какого гаража?
Я моментально пожалел о сказанном.
Он внимательно оглядел мою рабочую жилетку, затем опустил взгляд на корзину возле ног. В ней лежали батон с жёлтой наклейкой и пакет недорогих яблок. Выражение его лица неожиданно изменилось.
— Максим, когда заканчивается ваша смена?
— Минут через двадцать.
— Тогда я подожду вас у выхода. Нам необходимо кое-что обсудить. Разговор касается вашей матери.
Мы устроились в небольшой вареничной напротив супермаркета. Григорий Саввович заказал две порции вареников с картофелем и грибами, компот и сырники.
— Я не хочу есть, — пробормотал я.
Это была почти правда. От волнения голод действительно куда-то исчез.
— Зато я проголодался, — невозмутимо ответил он. — А обедать в одиночестве терпеть не могу.
В результате я съел всё до последней крошки. Адвокат ел неторопливо, почти не разговаривая. Казалось, специально давал мне возможность прийти в себя.
Затем открыл свой кейс.
— Вы помните дедушку? Валентина Макаровича?
Маминого отца я помнил плохо. Перед глазами возникали большие ладони, густые усы и машина, пропахшая свежими яблоками. Дедушка привозил нам из собственного сада целые мешки фруктов. Когда мама умерла, он ещё несколько раз приезжал, а потом внезапно исчез из нашей жизни. Отец объяснил, что дед во всём обвиняет нашу семью и больше не желает нас видеть. Тогда мне было одиннадцать, и я безоговорочно поверил его словам.
— Помню. Но совсем немного.
Григорий Саввович снял очки и устало потёр переносицу.
— Три недели назад Валентин Макарович скончался. Долгие годы я представлял его интересы как адвокат. Теперь на меня возложено исполнение его завещания.
Я опустил глаза на клетчатую скатерть.
Оказывается, можно испытывать настоящую печаль из-за смерти человека, с которым почти не был знаком. Наверное, я горевал не только по дедушке. Вместе с ним исчезала ещё одна ниточка, связывавшая меня с мамой.