Оксана смотрела на мужа и словно впервые видела, как он становится другим человеком прямо у неё на глазах. Из вечного послушного сына, который постоянно искал материнского одобрения, Глеб превращался во взрослого мужчину, готового наконец отвечать за жену, детей и собственные решения.
– Она бы никогда не привыкла, – тихо ответила Оксана.
– Теперь я тоже это понимаю. Для неё мы всегда были временными жильцами. Она до сих пор думает, что я тот самый маленький Глебушка, который обязан сидеть рядом с мамой и делать всё, что она велит. Что у меня нет права самому решать, как жить и кого любить. Но я давно не ребёнок, Оксан. Я твой муж. Я отец наших детей. И я выбираю вас. Понимаешь? Вы – моя семья, которую я создал сам. А если мама не способна это принять… значит, будем жить без неё. Начнём заново.
Оксана улыбнулась сквозь слёзы и ещё сильнее сжала его ладони. Слов почти не требовалось – муж и так видел всё в её глазах. Сколько лет она ждала именно этого поступка. Верила, что когда-нибудь настанет момент, когда Глеб перестанет балансировать между матерью и своей семьёй и наконец сделает выбор. И этот момент наступил. Теперь он тоже видел: дальше жить под тенью Елизаветы Петровны невозможно.
– Если совсем откровенно, я давно чувствовал, что ей на самом деле никто не нужен, – продолжил он. – Я был для неё не сыном, а человеком, который должен слушаться, давать деньги, решать её проблемы и исполнять любые просьбы. Как только перестал быть удобным – сразу стал плохим. Она видела не взрослого Глеба, а своего «Глебушку», которому положено подчиняться. А когда я сказал, что мы уходим, знаешь, что она сделала? Даже не посмотрела на меня. Просто отвернулась и снова начала собирать клубнику. Как будто меня больше не существует.
– Сейчас спокойно соберём самое необходимое, – сказал Глеб. – У Ильи, моего друга, как раз свободна двухкомнатная квартира в городе. Завтра съезжу посмотрю. Если всё нормально, сразу туда переберёмся. Если денег будет не хватать – возьму подработку. Мы справимся. Лучше жить на съёмной квартире и чувствовать себя семьёй, чем оставаться здесь и каждый раз бояться выйти во двор, потому что неизвестно, с каким настроением проснулась мама. Я больше не хочу бояться собственной матери. И тем более не хочу, чтобы дети боялись родную бабушку.
Они стояли посреди комнаты, держась за руки, и впервые за много лет между ними словно исчезла невидимая перегородка. Не осталось накопленных претензий, не было привычного напряжения и страха сказать лишнее. Остались только любовь и уверенность, что, если они будут вместе, то смогут начать всё заново.
Следующие три дня прошли в бесконечных сборах, разговорах, тяжёлых паузах и невыплаканных слезах. Елизавета Петровна всё это время почти не появлялась. Пока сын с невесткой паковали вещи, она запиралась в своей комнате и сидела там молча.
Вовка с Алёнкой старались помогать взрослым. Складывали игрушки, книги, одежду. Оба были непривычно серьёзными. Они не задавали вопросов о том, почему семья уезжает. Казалось, дети и без объяснений всё поняли.
В день переезда Елизавета Петровна всё-таки вышла во двор. Она стояла у калитки и наблюдала, как Глеб переносит коробки и сумки в машину. Не плакала, не ругалась, не упрашивала остаться. Просто опиралась рукой на забор и безмолвно смотрела. Лицо её оставалось абсолютно непроницаемым.
Перед тем как сесть за руль, Глеб всё же подошёл к матери.
– Мам, если когда-нибудь захочешь увидеть внуков, я не стану тебе запрещать. Но одного я больше не позволю – кричать на них и причинять им боль. Такого больше не будет.
Елизавета Петровна не произнесла ни слова. Она лишь смотрела на сына, и в её глазах не читалось ни злости, ни тепла, ни сожаления. Только глухая пустота. Глеб тяжело вздохнул, вернулся к машине и завёл мотор.
Они тронулись с места. Старый дом постепенно оставался позади. Оксана смотрела в боковое зеркало и видела, как фигура свекрови у калитки становится всё меньше, пока совсем не исчезает из виду. Странно, но долгожданного облегчения она не ощущала. Вместо него внутри были печаль, горечь и какая-то опустошённость. И всё же рядом с этим жила надежда: теперь их жизнь действительно может измениться.
Прошло три года.
То лето оказалось особенно солнечным и жарким. Елизавета Петровна сидела на старой скамье и молча смотрела на собственный огород. За эти годы участок сильно изменился. Некогда аккуратные грядки, вытянутые ровными полосами, почти полностью скрылись под лебедой, крапивой и высоким колючим бурьяном. Смородиновые кусты давали лишь редкие мелкие ягоды, которые всё равно было некому собирать. А клубника уже третий сезон почти не плодоносила: без ухода грядки выродились, ягоды стали маленькими, кислыми и больше напоминали дикую землянику.