Елизавета Петровна тяжело вздохнула и ладонью растёрла ноющую поясницу. Почти каждое утро она всё ещё выходила во двор, брала старую лейку и пыталась хоть как-то поддерживать хозяйство. Немного поливала, выдёргивала сорняки, рыхлила землю. Но силы давно были не те. Руки быстро уставали, поясницу ломило, а работать становилось всё тяжелее. Помочь было некому. Потому что сына, невестку и внуков она оттолкнула собственными руками. Выгнала их фактически из-за горсти клубники. Из-за нескольких ягод, которые в итоге обошлись ей куда дороже любых денег.
Она сидела, глядя на заброшенный сад, и воспоминания одно за другим возвращались в голову. Вот Оксана несёт два тяжёлых ведра воды и осторожно поливает каждый молодой куст. Вот поднимается ещё затемно, чтобы прополоть огород, пока дети спят и солнце не стало слишком жарким. Вот стоит на кухне и лепит вареники, которые Елизавета Петровна так любила. А вот сидит рядом с ней во время болезни, поправляет одеяло, приносит лекарства и осторожно гладит по плечу. Свекровь вспоминала всё это, и внутри начинало мучительно болеть. Зачем она тогда поступила именно так? Зачем выгнала людей, которые действительно были рядом и заботились о ней?
Перед глазами снова возникала Алёнка – маленькая, испуганная, с размятой клубникой в ладони. Девочка смотрела на бабушку широко раскрытыми глазами, и в них тогда не было ненависти. Даже обиды ещё не было. Только страх и непонимание. Елизавета Петровна вспоминала Вовку, который, сам дрожа, всё равно встал перед младшей сестрой, пытаясь её защитить. Вспоминала голос сына: «Мы уезжаем». И то, как сама даже не попыталась его остановить.
– Зачем же я так?.. – тихо произнесла она, глядя на заросшие грядки. – Ради чего? Что мне дала эта проклятая клубника?
Она медленно поднялась со скамьи, с трудом распрямила затёкшую спину и направилась к дому. Хотелось выпить чего-нибудь горячего. Уже на кухне Елизавета Петровна открыла дверцу старого буфета и неожиданно заметила наверху потрёпанный семейный фотоальбом, к которому не прикасалась много лет.
Она достала его и раскрыла дрожащими пальцами. На первой странице был Глеб – ещё школьник, в форме, вихрастый и худой, удивительно похожий на Вовку. Смешной, немного неуклюжий мальчишка с огромным ранцем за плечами и застенчивой улыбкой. На следующем снимке – она сама рядом с мужем, молодая, красивая и счастливая. Потом шли немногочисленные фотографии внуков. Вот Вовка держит крошечного щенка и смеётся так широко, что почти не видно глаз. Вот Алёнка – невероятно похожая на Оксану: тот же разрез глаз, те же брови, та же улыбка.
Елизавета Петровна медленно листала альбом, и с каждой страницей дышать становилось всё тяжелее. Она вспомнила, как держала маленького Вовку на руках. Как ждала его первого слова и чуть не расплакалась от счастья, когда он впервые сказал «баба». Как Алёнка училась ходить, крепко цепляясь маленькими пальчиками за её ладонь. Всё это ведь было настоящим. Она действительно любила их. Но три года назад позволила гордости, злости, ревности и старым обидам заслонить эту любовь.
В тот день она могла изменить всё одним предложением. Могла признать: «Простите меня, я вспылила. Конечно, берите ягоды». Могла обнять перепуганных внуков, сказать, что вся клубника для них и что они вправе съесть хоть целую грядку. Могла хотя бы раз отказаться от своей гордости, перестать злиться на невестку и признать, что у взрослого сына есть отдельная жизнь, в которой мать уже не занимает главное место. Но она этого не сделала. Она слишком долго считала Оксану соперницей, а её детей – чужими, и не позволяла ни заботе, ни доброте, ни прожитым вместе годам изменить своё отношение.
И только теперь, оставшись в огромном пустом доме, где по утрам никто не бегал по коридорам, никто не просил завязать шнурки, никто не называл её бабушкой и не наполнял комнаты детским смехом, Елизавета Петровна поняла: тогда она совершила самую тяжёлую ошибку в своей жизни. И заплатила за неё самым дорогим, что у неё оставалось, – собственным одиночеством.