Тогда Оксана проглотила эту обиду. Не стала спорить, не спросила, чем заслужила такое отношение. Она убеждала себя, что пройдёт время и всё наладится. Что если будет хорошей женой, заботливой матерью, внимательной невесткой, то однажды Елизавета Петровна поймёт: она не враг и не соперница.
Она продолжала смотреть на свекровь и вдруг осознала, что прежнего страха больше нет. Вместо него внутри медленно разливалось непривычное чувство свободы. Оксана больше не собиралась молчать. И терпеть тоже не намеревалась.
– Но сегодня я наконец поняла: ничего никогда не изменится. Вы не примете меня ни через десять лет, ни через двадцать. Для вас я до самой смерти останусь чужой. Но я не позволю вам так обращаться с моими детьми. Я слышала каждое слово, которое вы им кричали. Я видела, как вы угрожали Алёнке палкой. Родным внукам, которых бабушка должна защищать и любить, вы угрожали из-за горсти клубники. Всё. Вы перешли ту границу, после которой назад дороги нет.
Оксана говорила и не могла остановиться. Всё, что она копила годами, – боль, унижения, проглоченные обиды, недосказанность – наконец вырвалось наружу. И теперь ей уже не хотелось снова загонять всё это внутрь.
– Глеб, – она повернулась к мужу, – я сейчас пойду в дом и начну складывать вещи. А дальше решай сам, с кем собираешься жить.
– В смысле решай?
– В самом прямом. Я устала существовать словно на пороховой бочке. Каждый день ждать, когда твоя мать снова сорвётся, на кого закричит, кого унизит. Дети уже её боятся, Глеб. Вовка вчера мне сказал: «Мама, бабушка опять ругалась и сказала, что я плохой». А знаешь, за что? Он просто положил свою лопатку в сарае не туда, куда она хотела. Ты понимаешь, до чего дошло? Так больше продолжаться не может.
Она смотрела мужу в глаза, и в этом взгляде смешались сразу все чувства: боль, надежда, усталость, страх и отчаяние. Сейчас Оксана ждала от него только одного – окончательного решения. Ей хотелось верить, что хотя бы на этот раз он выберет жену и детей.
– Глебушка, не верь ей! Она всё преувеличивает! – тут же заговорила Елизавета Петровна, и её голос задрожал от начинающейся истерики. – Я внуков люблю больше жизни! Я для них всё делаю! Просто в доме и на участке должен быть порядок, а она специально всё переворачивает…
– Дети, идите домой, – спокойно сказала Оксана.
Вовка взял сестру за руку, и они почти бегом направились по дорожке, ни разу не оглянувшись. Пересекли двор, поднялись по ступенькам и быстро исчезли за дверью.
Оксана вошла следом, закрыла дверь, прислонилась спиной к косяку и на несколько секунд прикрыла глаза. Только теперь, когда она осталась без свекрови перед глазами, на неё навалилась вся тяжесть случившегося. Внутри одновременно кипели злость, горечь, обида, страх за детей, тревога за будущее и отчаяние. Но она заставила себя держаться. Сейчас она не имела права рассыпаться – не тогда, когда на кухне молча сидели её дети, которые ещё толком не понимали, почему родная бабушка внезапно превратилась для них в источник страха.
Через открытое окно до неё доносились голоса. Глеб говорил твёрдо и негромко, Елизавета Петровна то начинала плакать, то снова переходила на крик. Слов Оксана почти не разбирала, слышала лишь интонации. Потом всё внезапно стихло. Через несколько секунд на крыльце раздались шаги.
Спустя пару минут дверь открылась, и в комнату вошёл Глеб. Вид у него был тяжёлый, измученный, но походка оставалась уверенной.
– Оксан, – произнёс он. – Мы отсюда уезжаем.
Она молча подняла на него глаза. Оксана готовилась услышать всё что угодно: просьбу немного подождать, обещание ещё раз поговорить с матерью, привычное «она же не со зла», предложение дать ей последний шанс. Но таких слов она никак не ожидала.
– Я сказал маме, что мы съезжаем, – продолжил Глеб. – И объяснил, что больше не собираюсь выбирать между ней и собственной семьёй. Я не хочу каждое утро просыпаться и думать, в каком она сегодня настроении, на кого сорвётся, кому испортит день. Она пыталась меня остановить. Говорила, что мы не потянем съёмную квартиру, что жильё сейчас дорогое, что она будет помогать, если останемся. А я сказал ей, что её помощи получил уже на всю оставшуюся жизнь.
Глеб подошёл ближе и крепко взял жену за обе руки. В его взгляде было столько серьёзности и искренности, что глаза Оксаны мгновенно наполнились слезами.
– Я сегодня многое понял, Оксан. Когда был в гараже и услышал, как мама кричит на наших детей… Как орёт на Алёнку и говорит, что она ей чужая… Мне вдруг вспомнилось всё. Как ты плакала в первый год после переезда. А я тогда не понимал, что делать. Мне казалось, что нужно ещё немного потерпеть, и мать успокоится. Я надеялся, что со временем она привыкнет к тебе, смирится с тем, что я женат, что у меня есть дети и своя жизнь. Я думал, время всё расставит по местам. Оказалось, я ошибался. Прости меня, что не сказал этого раньше. Прости, что столько лет боялся поставить точку.