Она снова повернулась к внукам, и в её взгляде оказалось столько раздражения, что Оксана инстинктивно шагнула вперёд, полностью закрывая детей собой.
– Елизавета Петровна, это всего лишь клубника. Мы выращивали её для семьи. Для себя, для детей, для всех нас.
– Для семьи?! Какой ещё семьи? – свекровь почти сорвалась на визг. – Ты мне никакая не родня, Оксанка! Ты чужая женщина! И дети твои мне тоже чужие! Вот Глебушка – мой сын, моя кровь, а ты со своими отпрысками сюда пришла со стороны. Вы чужие люди в моём доме и на моей земле. Я позволила вам здесь жить, а вы теперь без разрешения мою клубнику поедаете!
Оксана наконец услышала вслух то, о чём много лет догадывалась, но боялась признаться самой себе. Для этой женщины она действительно всегда была чужой. И, похоже, таковой останется навсегда.
Она вставала ещё до рассвета, чтобы успеть прополоть и полить огород. Лепила домашние вареники, когда приезжала сестра свекрови: с творогом, картошкой, вишней – именно такие, какие та любила. Стирала вещи Елизаветы Петровны, ходила в аптеку, когда у неё подскакивало давление, сидела рядом с кроватью во время болезни и поила чаем с малиновым вареньем. Терпела бесконечные замечания, недовольство и капризы: то суп слишком солёный, то пол плохо вымыт, то дети громко играют, то сама Оксана смеётся не так тихо, как хотелось бы хозяйке дома. И после всего этого она и её дети всё равно оставались пришлыми.
Оксана смотрела на свекровь и наконец ясно увидела человека, который все эти годы воспринимал её лишь как постороннюю женщину, забравшую любимого сына. И теперь эта женщина стояла с палкой возле грядки и орала на собственных внуков из-за нескольких ягод. Из-за той самой клубники, которую Оксана собственноручно высаживала, поливала, подкармливала и спасала от вредителей. По праву вложенного труда эта клубника была её не меньше, чем чья-либо ещё. И внезапно Оксана поняла: вся её жизнь здесь строилась на обмане. Она годами пыталась стать родной там, где её изначально не собирались принимать.
– Мам, – неожиданно раздался позади голос Глеба. – Что тут происходит? Я даже в гараже ваши крики слышал.
Он приблизился. Оксана посмотрела на мужа и ощутила, как болезненно сжимается горло. Она почти заранее знала, что сейчас услышит:
– Ну мам, зачем ты так, детей ведь испугала, – мягко пожурит он Елизавету Петровну, а потом всё снова сведётся к привычному перемирию.
Именно так бывало всегда. Глеб неизменно выступал между ними посредником, старался сглаживать углы, мирить, успокаивать. Он просил жену проявить мудрость, потерпеть, уступить. Повторял, что мать в её возрасте уже не изменишь, что проще промолчать, чем развязывать скандал. И Оксана молчала. Раз за разом отступала – ради тишины, детей, брака, ради этой шаткой конструкции, которую они продолжали называть семьёй. Только с каждой уступкой внутри неё словно угасала ещё одна маленькая часть. Постепенно она переставала ощущать себя хозяйкой собственной жизни и всё больше превращалась в удобную прислугу, вечно виноватую невестку, которая, как бы ни старалась, всё равно делала всё не так.
– Глебушка! – мгновенно переключилась свекровь с ярости на жалостливое возмущение. Её голос сразу стал плаксивым. Она умела менять интонацию удивительно быстро, особенно когда хотела вызвать у сына жалость.
– Ты только посмотри, что твоя жена устроила! Детей отправила на мои грядки, клубнику собирать! А я её на продажу собиралась…
– Мам, подожди. Что значит «твои грядки» и «твоя клубника»? – неожиданно перебил её Глеб. – Мы с Оксаной привели этот кусок земли в нормальное состояние. Здесь ничего не было. Мы всё сделали сами, своими руками и за свои деньги. И ты это прекрасно знаешь.
Елизавета Петровна нахмурилась. Она явно не ожидала, что сын посмеет оборвать её на полуслове. Тем более таким тоном. Глеб всегда был для неё послушным мальчиком, который избегал споров, боялся её слёз, упрёков и обид. Но сейчас в голосе сына появились новые нотки – твёрдые, непривычные, почти чужие.
– И к чему ты это говоришь?
– К тому, что эта клубника наша. Мы её посадили, ухаживали за ней, поливали, удобряли. Мы вложили в эту землю больше сил, чем ты за последние десять лет. И тебе постоянно нужно найти повод для скандала. То дети якобы грядки топчут, то смеются слишком громко, то ещё что-то не так. Каждый день новая претензия. Я больше не могу, мама. Я устал.
– Ты устал?! – голос Елизаветы Петровны снова повысился. – Да я тут…
– Елизавета Петровна, – заговорила Оксана. – А я ведь прекрасно всё помню. Даже тот день, когда мы сюда переехали. Вы стояли на этом самом крыльце и смотрели на меня так, словно я принесла в ваш дом какую-то заразу. И тогда вы сказали мне:
– Запомни, Оксанка, я тебя не принимаю. Я принимаю только своего сына. Ты для меня здесь посторонняя. Но раз Глебушка хочет быть с тобой, ради него я позволю тебе жить в этом доме.