— Да я пешком дойду, здесь недалеко.
— Семён, залезай уже, иначе промокнешь до нитки.
Он сел на пассажирское сиденье.
Несколько минут приятели ехали молча. Только дворники размеренно скрипели по мокрому лобовому стеклу.
— Ты действительно всё решил? — наконец спросил Виталий.
— Не знаю, — откровенно признался Семён. — Знаю только одно: сегодня я туда вернуться не смогу.
Он смотрел в боковое окно, наблюдая, как в свете фар проплывают мокрые деревенские заборы.
— Я ведь всегда думал, что терплю ради Захара. Чтобы дома был мир. А сын на автостанции мне говорит: «Я всё детство смотрел, как ты улыбаешься, когда тебе неприятно». Понимаешь, Виталий? Это я его такому научил. Показал, что так можно жить. Что любовь — это когда один говорит всё, что захочет, а другой обязан молча терпеть.
Виталий крепче сжал руль.
— Можешь у нас остановиться. Оксана возражать не станет.
— Спасибо, дружище. Но я лучше в мастерской. Там печка есть, топчан. Мне сейчас просто хочется побыть в тишине.
Мастерская находилась на окраине деревни, за старым колхозным садом, где до сих пор плодоносили полудикие яблони.
Семён обустроил её семь лет назад, соединив несколько хозяйственных построек.
Поначалу там помещались лишь верстак и полки с инструментами. Со временем появилась небольшая комнатка с печкой, топчаном и электрической плиткой на две конфорки.
Валентина называла мастерскую «твоей берлогой».
За все семь лет она заглядывала туда от силы три раза.
Семён включил свет и растопил печку берёзовыми обрезками.
В воздухе появился знакомый запах древесной смолы и нагретого металла.
Посреди помещения стоял почти законченный дубовый шкаф, заказанный молодой семьёй из соседней деревни.
На дверцах уже красовалась резная ветка калины с гроздьями ягод. Оставалось аккуратно обработать листья.
Семён провёл кончиками пальцев по резьбе.
И с удивлением обнаружил, что руки у него совершенно спокойные.
Он ожидал совсем другого.
Думал, что испугается. Что посидит часок, потом поднимется, вернётся домой и попросит прощения, как делал много раз прежде, даже не понимая толком, в чём провинился.
Однако внутри царило необыкновенное спокойствие.
Не пустота, а именно тишина.
Такая, какая бывает в мастерской глубокой ночью, когда инструменты выключены и слышно лишь мягкое потрескивание дров в печке.
Зазвонил телефон.
На экране высветилось: «Валя».
Семён смотрел на имя жены, пока вызов не прекратился.
Потом она позвонила снова.
И ещё раз.
Спустя некоторое время пришло сообщение:
«Ты опозорил меня перед всей деревней. Немедленно возвращайся домой».
Семён дважды перечитал написанное.
Ждал, что вот-вот появится знакомое чувство вины, будто он опять всё испортил и обязан срочно исправлять ситуацию.
Но ничего подобного не произошло.
Он отключил звук на телефоне, укрылся старым тулупом и впервые за много месяцев проспал до самого утра, ни разу не проснувшись.
В половине восьмого утра позвонил Захар.
— Пап, ты где?
— В мастерской, сынок.
— Я так и подумал. Мама в шесть утра звонила. Плакала. Говорит, ты её при всех унизил и ушёл.
Семён приподнялся на топчане.
— Сынок, я не собирался тебя в это вмешивать. У тебя учёба, свои заботы…
— Пап, подожди. — Голос Захара вдруг стал необычно твёрдым. — Ты правда ушёл?
— Пока да.
На другом конце линии надолго установилась тишина.
Семён даже решил, что звонок оборвался.
— Наконец-то, — едва слышно произнёс сын.
Семён закрыл глаза.
— Я последние полгода боялся, что приеду на каникулы, а ты уже совсем перестанешь разговаривать. Что будешь по-прежнему стоять рядом с мамой и улыбаться.
— Я думал, что так будет лучше. Ради тебя старался.
— Я знаю, папа. Но мне никогда не было нужно, чтобы ты терпел ради меня. Мне было нужно, чтобы ты оставался самим собой.
Семён не находил слов.
За окном на яблоневую ветку опустилась сорока, повертела головой и вскоре улетела.
— Помнишь, как в шестом классе я получил двойку по математике? — неожиданно спросил Захар.
— Конечно, помню.
— Мама тогда сказала, что я весь в тебя и ничего путного из меня не получится. А ты вечером сел рядом и до одиннадцати объяснял мне дроби на деревянных дощечках. Распиливал их на половинки, на четвертинки. Я эти дощечки до сих пор храню.
Семён невольно улыбнулся.
— А потом ты десятку принёс.
— Девятку, пап. А ты радовался так, будто сам её получил.
Захар на мгновение умолк.
— И знаешь, почему я поступил на строительный? Не потому, что мама постоянно твердила: «Главное, не стать таким, как отец». Наоборот. Я хочу быть похожим на тебя. Только ещё получить диплом, чтобы потом никто не смог этим попрекать.
Семён рассмеялся.
Впервые за несколько последних дней.
И почти сразу почувствовал, как глаза наполняются слезами.
Он поспешно вытер их тыльной стороной ладони.
— В субботу приеду, — сообщил Захар.
— Да ты что придумал! Деньги на билеты тратить…
— Уже купил. Встретишь меня?
