Тишина после тоста

— Ну так это у него наследственное, от отца. Наш папа девять классов окончил, а дальше только рубанок освоил. Против наследственности не пойдёшь!

В классе кто-то смущённо кашлянул.

Позже, уже на школьном дворе, Семёна догнала мать одного из одноклассников Захара.

— Вы не принимайте близко к сердцу, — тихонько сказала она.

Он поблагодарил женщину.

Даже чужое сочувствие заставляло его чувствовать себя неловко.

Однажды не выдержал Виталий, его лучший друг, вместе с которым они перекрыли крыши едва ли не половины деревни.

Они сидели в гараже. Семён настраивал рубанок, а Виталий задумчиво вертел в пальцах автомобильные ключи.

— Семён, ну скажи ты ей хоть однажды! Не скандаль, не повышай голос, просто поговори. Она же тебя при посторонних постоянно… — Виталий замялся, подыскивая выражение. — Сам понимаешь, о чём я.

— Понимаю.

— Тогда почему терпишь?

Семён ответил не сразу. Подтянул регулировочный винт, поднял инструмент и внимательно осмотрел лезвие на свету.

— Потому что стоит мне начать возражать, дома поднимется скандал. А у нас сын растёт. Пусть хотя бы в собственном доме у него будет спокойно.

— Спокойно, значит, — хмыкнул Виталий. — Ну-ну…


Захар вырос удивительно похожим на отца: немногословный, наблюдательный, с такими же широкими ладонями.

С пяти лет мальчик проводил время в мастерской, сидя на перевёрнутом деревянном ящике. Он заботливо собирал стружку в бумажный пакет — «для печки». В двенадцать самостоятельно смастерил свой первый скворечник. А в девятнадцать поступил на строительный факультет столичного университета.

В конце августа Семён отвозил сына на автостанцию в районный центр на своей старенькой «Славуте».

Дорога шла мимо полей со вспаханной стернёй, вдоль лесополосы и старой водонапорной башни. На её стене кто-то когда-то вывел краской: «Захар + Ира».

Каждый раз, проезжая мимо, Захар краснел, хотя к надписи не имел совершенно никакого отношения.

Но в тот день он даже не повернул головы.

Сидел с рюкзаком на коленях и задумчиво молчал.

Автобус уже ожидал пассажиров. Водитель проверял билеты возле открытой двери.

Захар убрал рюкзак в багажное отделение, повернулся к отцу и неожиданно крепко обнял его — так, как не обнимал с раннего детства.

— Пап, — произнёс он, уткнувшись лицом в отцовскую куртку, пропахшую сосновой древесиной. — Можно я кое-что скажу? Только ты, пожалуйста, не обижайся.

— Говори, сынок.

— Ты ведь не обязан жить именно так. Мама… Она не плохой человек. Но она словно не замечает тебя. Ей важно только, чтобы окружающие смеялись. А ты стоишь рядом и улыбаешься. Я всё детство видел, как ты улыбаешься, хотя тебе больно и неприятно.

Семён хотел ответить что-нибудь разумное.

Сказать, что мама устаёт. Что трудности бывают в любой семье. Что он взрослый мужчина и сам разберётся в своих отношениях.

Однако горло внезапно сдавило.

Он лишь осторожно погладил сына по затылку — точно так же, как много лет назад, когда тот был маленьким.

— Езжай, — наконец выговорил Семён. — И обязательно звони.

Автобус тронулся.

Семён ещё долго оставался на опустевшей платформе, не в силах даже вспомнить, где припарковал машину.


Когда гости немного насытились, а баянист решил передохнуть, Валентина поднялась с микрофоном.

Ни одно сельское торжество не обходилось без её поздравительных речей. Произносить тосты было для неё таким же привычным делом, как для Семёна работать рубанком.

— Дорогие мои! — начала она и постучала ногтем по микрофону. Колонка ответила протяжным гулом. — Хочу сказать несколько слов о нашем замечательном Григории Саввовиче! Шестьдесят лет человеку, а он каждое поле знает как свои пять пальцев! Дом построил такой, что с самой трассы видно! И супругу уже тридцать пять лет на руках носит! Вот это мужчина! Вот это настоящий хозяин!

Раздались аплодисменты.

Григорий Саввович смущённо махнул рукой, показывая, что столько похвал ему ни к чему.

И тут Валентина привычным движением поправила левую серёжку.

— Не то что мой! — весело продолжила она, поворачиваясь к мужу. — Уже двадцать один год пытаюсь научить его разговаривать, а он только рубанком общаться умеет! Если бы не я, до сих пор сидел бы в отцовской развалюхе, где зимой вода в ведре замерзала! Правда ведь, Семён? Ну скажи хоть что-нибудь людям! Хотя бы одно словечко!

Она приподняла стакан с компотом, ожидая привычного взрыва смеха.

Но никто не засмеялся.

Баянист, уже протянувший руку к инструменту, медленно опустил его обратно на стул.

Алла уставилась в тарелку.

Инна вдруг принялась с необыкновенным усердием разглаживать салфетку у себя на коленях.

Григорий Саввович неторопливо поставил стакан на стол.

— Валя, — негромко произнёс он. — Не надо так. Семён у нас половине деревни крыши сделал. Мне крыльцо строил, в школе окна менял. Не стоит так говорить о человеке.

Валентина рассмеялась, но смех получился совсем другим — коротким и каким-то неуверенным.

— Ой, да что вы все такие серьёзные? Я же просто шучу! Он привык давно, правда, Сем…