Семён безошибочно угадывал момент, когда жена собиралась отпустить очередную шутку в его адрес: перед этим Валентина непременно поправляла серёжку в левом ухе. За двадцать один год совместной жизни он наблюдал это движение сотни раз — на свадьбах, юбилеях, школьных праздниках и даже в очереди на почте. И каждый раз успевал внутренне напрячься, словно человек, который готовится нырнуть в ледяную воду.
В тот октябрьский вечер Валентина поправила серёжку уже в третий раз.
В придорожном кафе отмечали шестидесятилетие Григория Саввовича — агронома, которого уважали в деревне даже те, кто постоянно с ним спорил. Столы расставили буквой «П» и накрыли нарядными белыми скатертями с кружевной отделкой. На столах красовались широкие блюда с холодцом, глиняные горшочки с голубцами, картофельные драники со сметаной, пироги с капустной и вишнёвой начинкой.
В центре праздничного стола возвышался запечённый карп с лимоном — настолько огромный, что выносить его пришлось двум людям. В прозрачных кувшинах поблёскивал тёмно-рубиновый вишнёвый компот. Возле окна баянист Мирон наигрывал старинную свадебную мелодию, а несколько женщин негромко подпевали, то и дело путая слова.
Валентина расположилась почти напротив именинника. На ней была изумрудная блузка с блёстками, специально приобретённая для этого торжества. Работая в сельском Доме культуры, она проводила все мероприятия — от первого школьного звонка до празднования Дня села. Любое застолье превращалось для неё в своеобразную сцену. Валентина разговаривала громче остальных, первой начинала смеяться, знала каждого по имени и умела бросить такую колкость, что окружающие невольно разражались хохотом.
Чаще всего объектом её остроумия становился Семён.
— Вы только посмотрите на моего! — Валентина коснулась плеча мужа и повернулась к соседкам. — Карпа разбирает, будто часовой механизм чинит. Каждую косточку отдельно рассматривает! Мы тут все уснуть успеем, пока он закончит. Семён, ты хоть к Новому году доешь?
Алла и Инна, её коллеги из Дома культуры, дружно рассмеялись. На другом конце стола кто-то тоже улыбнулся, скорее из желания поддержать разговор.
Семён промолчал. Осторожно положил вилку на край тарелки, вытер пальцы салфеткой и опустил ладони на скатерть. Руки у него были крупные, с широкими ногтями, потемневшими от морилки и лака, которые никак не удавалось отмыть окончательно. Этими руками он построил едва ли не половину деревенских крылец, заменил окна в школе и изготовил дубовую лестницу для того самого Дома культуры, где ежедневно работала его супруга.
Ему исполнилось сорок шесть лет. Старенький свитер с ромбами, связанный ещё матерью, слегка обтягивал плечи. Валентина уже дважды заметила, что в такой одежде он больше похож на человека, собравшегося колоть дрова, чем на гостя юбилея. Но Семён всё равно надел именно этот свитер.
Он был ему дорог.

В деревне о Семёне обычно говорили одним словом: мастер.
Если он обещал закончить работу к пятнице, значит, именно в пятницу новые двери уже стояли на петлях и закрывались настолько легко, что их можно было толкнуть одним пальцем. Ему достаточно было постучать костяшкой пальца по доске, чтобы определить, правильно ли её хранили или привезли сырой после дождя.
Дважды его приглашали работать на мебельную фабрику в областном центре. Предлагали солидный заработок и хорошие условия. Но Семён оба раза отказывался:
— У меня здесь мастерская. Да и люди на меня рассчитывают.
Все заработанные деньги он приносил домой до последней копейки и складывал в ящик серванта рядом с семейными документами.
— Ты лучше разбираешься, куда их потратить, — говорил он супруге. — У нас ведь ты за всё отвечаешь.
И Валентина действительно умела вести хозяйство. Она могла договориться о скидке при покупке отопительного котла, подобрать обои, которые не надоедали даже спустя десятилетие, и помнила дни рождения многочисленной родни вплоть до самых дальних родственников.
Злой женщиной она не была.
Семён годами повторял это самому себе, и отчасти был прав. Просто однажды, ещё в самом начале их семейной жизни, Валентина пошутила над ним в компании. Все засмеялись. И ей понравилось это ощущение — быть человеком, который способен рассмешить окружающих.
Поначалу её поддразнивания ограничивались домашними стенами.
Сапоги стоят неправильно. Рубашку повесил на спинку стула, «словно в общежитии живёт». Чай прихлёбывает из блюдца, «точь-в-точь мой дед».
Семён улыбался и переставлял сапоги.
Со временем шутки стали звучать и при посторонних.
Однажды в магазине он принёс к кассе не тот сорт хлеба. Валентина тут же обратилась к продавщице так громко, чтобы услышала вся очередь:
— Галя, вы ему больше ничего самостоятельно выбирать не позволяйте! Он ведь когда-то и меня так выбрал — даже не посмотрел толком!
Покупатели расхохотались.
Семён молча отправился менять хлеб.
На родительском собрании классная руководительница осторожно заметила, что Захару тяжеловато даётся физика. Валентина выразительно вздохнула, специально повышая голос:
