Игорь поставил ладони на край стола и с выражением крайнего отвращения оттолкнул от себя тарелку, словно от неё исходил неприятный запах. Ножка бокала резко стукнулась о фарфор. Вино качнулось внутри и едва не перелилось через край на скатерть.
Муж откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и посмотрел на Ксению с холодным превосходством человека, уверенного в своей абсолютной правоте.
— Я лучше маме сейчас наберу. У неё наверняка после вчерашнего остался пирог с мясом и капустой. Или котлеты из индейки. Съезжу туда и нормально поем, как человек. А вот это… — он кивнул в сторону праздничного стола, — можешь съесть сама, если твой желудок способен переваривать гвозди. Или отправь всё в мусор. Хотя продукты, конечно, жалко. Ты просто выбросила приличную сумму денег. В следующий раз, если захочешь устроить праздничный ужин, закажи что-нибудь из хорошего ресторана. Или позвони моей маме. Она придёт и приготовит нормальную еду. Ты ведь прекрасно знаешь, что она никогда не откажет. Всегда готова прийти на помощь и исправить то, что у тебя снова не получилось.
Ксения даже не моргнула.
Не опустила голову.
Не стала оправдываться.
Не произнесла ни слова.
И самое удивительное — внутри больше не было ни привычной боли, ни обиды, ни удушливого чувства вины, которое Игорь годами выращивал в ней после каждого подобного ужина.
Вместо этого внутри словно с громким металлическим щелчком оборвался последний трос её бесконечного терпения.
Она смотрела на скомканную салфетку, пропитанную его слюной и гранатовым соусом, лежащую поверх мяса, на которое она потратила половину дня.
И неожиданно этот грязный клочок ткани превратился для неё в символ всех шести лет брака.
Каждого вечера, когда Ксения возвращалась после тяжёлого рабочего дня и вместо отдыха шла на кухню.
Каждого часа, проведённого возле горячей плиты в попытке угодить мужу.
Каждой попытки угадать его настроение.
Каждого желания сделать дом уютнее.
И каждого раза, когда в ответ она слышала пренебрежительный вздох, холодную насмешку или очередное сравнение с его непогрешимой матерью.
Ксения медленно поднялась.
В её движениях больше не было привычной нервной торопливости. Она не собиралась мирить, успокаивать или сглаживать ситуацию.
Двигалась она удивительно спокойно и плавно, почти механически, словно хищник, который наконец выбрал направление атаки.
Её обычно эмоциональное лицо стало неподвижным и бесстрастным, напоминая гладкую гипсовую маску.
Именно это выражение заставило Игоря впервые за вечер замолчать.
Он уже собирался произнести что-нибудь ещё — возможно, сказать, что она опять не умеет принимать замечания или что зря потратила деньги, — однако слова почему-то не прозвучали.
Он привык совсем к другой реакции.
Обычно были слёзы.
Извинения.
Обещание за десять минут пожарить яичницу.
Предложение сварить магазинные пельмени.
Но эта тяжёлая, звенящая тишина была ему совершенно незнакома.
Ксения обошла стол и остановилась прямо перед мужем.
Смотрела на него сверху вниз.
В комнате стояла такая тишина, что можно было услышать тихое потрескивание фитилей свечей.
Игорь немного откинулся назад, словно подсознательно пытаясь увеличить расстояние между собой и женой.
Самодовольное выражение постепенно исчезало с его лица.
— Ксюш, ты чего? — не слишком уверенно спросил он. — Я просто высказал своё мнение. Нужно уметь нормально реагировать на конструктивные замечания, а не стоять передо мной с таким лицом. Глупость какая-то.
Закончить он не успел.
Ксения резко схватила со стола его тарелку.
Ту самую, на которой лежали остатки мяса, гарнир, лужицы гранатового соуса и скомканная салфетка с выплюнутой едой.
И прежде чем Игорь понял, что происходит, она со всей силой прижала тарелку к его груди.
Глухой удар фарфора пришёлся прямо в грудину.
Густой бордовый соус разлетелся брызгами и моментально впитался в ткань его дорогой светлой рубашки известного бренда, надетой специально для праздничного ужина.
Кусок мяса скользнул по пуговицам, упал ему на колени и оставил жирное мокрое пятно на брюках.
Скомканная салфетка прилипла к плечу, а затем медленно сползла вниз, оставляя за собой тёмную дорожку, напоминавшую запёкшуюся кровь.
Игорь издал какой-то совершенно нелепый звук — нечто между хрипом, писком и испуганным визгом.
Он дёрнулся назад.
Стул под ним скрипнул и опасно качнулся.
Руки мужа замелькали возле груди: он то пытался снять салфетку, то стереть соус, то прикрыться от Ксении.
— Ты что делаешь, ненормальная?! — завизжал он.
От его спокойного баритона мгновенно ничего не осталось.
— Ты совсем рехнулась?! Ты хоть понимаешь, что это за рубашка?! Итальянский хлопок! Двадцать тысяч! Ты мне вещь испортила, психованная!
— Ты выплюнул мой ужин и сказал, что у твоей мамы всё божественно, а моя еда годится только свиньям?! Я три часа стояла у плиты! И ты думаешь, что можешь плевать в мою работу прямо за столом?! Замолчи! Я больше не собираюсь быть твоей кухаркой, прислугой и девочкой для унижений! Собирай свои вещи и отправляйся к мамочке есть её драгоценные пирожки!