Потом я спросила совсем не то, что собиралась спрашивать сначала.
Собственно, наверное, ради этого вопроса и пришла.
— А если ей из-за всего этого станет плохо? У неё гипертония.
Эльвира Маратовна лишь пожала плечами.
— Это уже вопрос не юридического характера, Вера Николаевна.
Претензию я составила сама.
И на следующий день лично отнесла письмо на почту.
Свекровь получила его десятого числа.
Вечером мне позвонил Стас.
Он был за рулём. В трубке равномерно щёлкал поворотник.
— Ну что, довольна? Маме скорую пришлось вызывать. Давление подскочило. Сделали укол. В больницу не забрали. Сейчас с ней Инка.
Я спросила:
— Может, что-нибудь привезти?
— Уже ничего не надо.
И отключился.
Домой он приехал после десяти вечера.
Сразу зашёл в спальню.
Достал с антресоли спортивную сумку.
Начал молча складывать вещи.
Две рубашки.
Зарядное устройство.
Бритву.
Свитер с оленями, который сам терпеть не мог, но по какой-то причине всё равно положил.
— Я поживу у мамы, пока ей не станет лучше.
— Стас, я ей ничем не угрожала. Я просто отправила официальное письмо.
Он дёрнул молнию на сумке.
— Ты отправила шестидесятитрёхлетней женщине с больным давлением письмо о том, что потащишь её в суд.
Посмотрел на меня.
— Молодец.
Соня стояла у дверей своей комнаты.
Сначала посмотрела на отца.
Потом на меня.
После этого закрыла дверь.
Спокойно.
Даже не хлопнула.
В ту ночь я почти не спала.
Сидела на кухне в полной темноте и несколько раз набирала сообщение свекрови.
«Нина Аркадьевна, давайте всё забудем. Вернёте деньги тогда, когда сможете».
Удаляла.
Потом писала:
«Как вы себя сейчас чувствуете?»
И снова стирала.
Около трёх часов ночи я вдруг поняла, что уже готова вообще забыть об этих двухстах восьмидесяти тысячах.
Только бы Стас вернулся домой.
Только бы Соня снова начала нормально со мной разговаривать.
Может быть, именно так и следовало поступить.
Я и сейчас иногда об этом думаю.
Утром, в половине восьмого, телефон подал сигнал.
Пришло голосовое сообщение.
От Нины Аркадьевны.
Двадцать две секунды.
— Вера, это сообщение тебе. Именно тебе, не Инне, чтобы ты ничего себе не придумывала. Письмо твоё получила. Денег ты не получишь. Если продолжишь присылать свои бумажки, Стас домой больше не вернётся. Это я тебе обещаю. О Соне хотя бы подумай.
Голос у неё был уверенный.
Ровный.
Достаточно бодрый.
Никаких признаков вчерашнего приступа давления я в нём не услышала.
На этот раз сообщение я прослушала только один раз.
Сразу переслала его себе в «Избранное».
Потом отправила Любе.
На всякий случай.
Одни сорок одну секунду я уже однажды потеряла.
Когда десять дней закончились, я распечатала исковое заявление, которое мы подготовили вместе с Эльвирой Маратовной.
Копию отправила Нине Аркадьевне заказным письмом.
Почтовую квитанцию сложила пополам и убрала в паспорт.
Ещё через пять дней заявление зарегистрировали в суде.
А примерно в середине октября в лаборатории появилась Инна.
С конвертом в руках.
Конверт среди гипсовых моделей
Она вошла без стука.
На ней был светло-бежевый плащ.
Инна подошла к моему рабочему столу и положила конверт прямо между гипсовыми моделями и горелкой.
Люба, работавшая за дальним столом, выключила микромотор и тут же сделала вид, будто срочно ищет что-то в ящике.
— Здесь двести восемьдесят. Пересчитай.
Я посмотрела на конверт.
— Где ты взяла деньги?
— Оформила кредит. Обычный потребительский. На пять лет. Под двадцать шесть процентов годовых.
Она говорила быстро, будто заранее выучила текст.
— Маме ничего не скажу. И Стасу тоже не говори. Пусть оба думают, что ты просто передумала и отстала.
Я не притронулась к деньгам.
Сначала сняла рабочие перчатки.
Одну случайно уронила на пол.
Поднимать не стала.
Конверт был обычный банковский — белый, с прозрачным окошком, в котором ничего не было.
— Инна, зачем ты это сделала? Иск подан против твоей матери, не против тебя.
— Именно поэтому.
Она без разрешения села на Любин табурет.
— Ты хотела, чтобы к маме приставы пришли? Чтобы с пенсии каждый месяц деньги удерживали? Она полезла во всё это ради меня. Значит, вытаскивать её должна тоже я.
— Можно было просто сказать мне всё ещё в марте.
— Можно было.
Инна отвернулась к окну.
И тоже посмотрела на наш кактус.
— Мама решила, что так будет лучше. Она всегда сама всё решает. Если подумать, меня за всю жизнь, кажется, ни разу толком не спросили, чего хочу я.
Я хотела вернуть ей конверт.
Сказать:
«Забери деньги».
Двести восемьдесят тысяч под двадцать шесть процентов на пять лет означали, что банку Инна в итоге отдаст почти вдвое больше.
Я умею считать.
Профессия обязывает.
Но вместо этого я взяла деньги и начала пересчитывать.
Купюры были по пять тысяч.
Я дважды сбилась со счёта, потому что чувствовала, как Инна смотрит на мои руки.