— Конечно, начала бы. Я двадцать лет считаю десятые доли миллиметра. Работа у меня такая.
— Вот именно. А здесь не миллиметры.
— Почему сама Инна ко мне не пришла?
— Гордая.
— Просить стыдно, а врать, значит, не стыдно?
Он провёл ладонями по лицу.
Руки у Стаса всегда шершавые, с мелкими порезами от металлического профиля. Я знаю эти ладони, наверное, лучше собственных.
— Вер, я между вами сейчас как между двумя створками двери. Просто подожди. Она вернёт тебе деньги. Не к сентябрю, так к весне.
— В расписке слово «весна» отсутствует.
— Это моя мать.
— А это мои полтора года вечеров. И, между прочим, Сонины брекеты, которые мы из-за этих денег перенесли на зиму.
Суп на плите закипел и начал переливаться через край.
Стас выключил газ.
Вытирать ничего не стал.
— Съезди к ней сама, — сказал он. — Не надо по телефону. Поговорите нормально. Она тебя любит, правда.
Я рассмеялась.
Сама услышала, насколько неприятным получился этот смех.
В этот момент из комнаты вышла Соня. На ней была старая пижама с пингвинами, из которой она уже давно выросла.
Налила себе воды.
Несколько секунд постояла в дверях кухни.
— Мам, бабушка мне сегодня писала. Спрашивала, вы с папой не ругаетесь?
Она помолчала.
— И попросила тебе не говорить, что спрашивала.
Бульон в банке из-под лечо
В субботу я всё-таки поехала к свекрови.
Без предупреждения.
Купила по дороге пакет её любимого зефира — белого, без шоколада.
Нина Аркадьевна открыла дверь в фартуке, словно заранее знала, что я появлюсь.
А может, действительно знала.
Соня всегда говорила, что бабушка умеет определять по шагам на лестнице, кто поднимается к её квартире.
Кухня у неё маленькая, обычная для старой пятиэтажки на Ленинградской. Стол почти вплотную придвинут к батарее.
На холодильнике висит магнит из Анапы — чайка с отбитым крылом. Крыло откололось ещё при мне, лет десять назад, когда Стас слишком резко захлопнул дверцу холодильника.
Почему свекровь до сих пор хранит этот магнит, я не знаю.
Она поставила чайник.
Высыпала принесённый мной зефир на блюдце.
Села напротив.
— Ну, рассказывай. Я же вижу, что ты не ради чая приехала.
— Я слышала то голосовое, Нина Аркадьевна. Полностью.
Глаз она не отвела.
Только поправила очки.
— А, это. Я Инночку успокаивала. Она ночами не спит, ходит вся серая. Что я должна была сказать? Что ты теперь с неё последнюю шкуру снимешь?
— Можно было сказать правду. И ей. И мне, между прочим.
Я действительно приехала не скандалить.
И сразу ей это объяснила.
Предложила нормальный вариант.
Первого сентября возвращать всю сумму разом не обязательно. Пусть платят постепенно. До следующего лета. Хоть по пятнадцать тысяч ежемесячно — она и Инна вместе.
Перепишем расписку на новый срок.
Я подожду.
Свекровь коротко рассмеялась.
Даже не улыбнулась — просто издала смешок горлом.
— С моей пенсии платить? У меня двадцать три тысячи, Вера. Из них шесть уходит на коммуналку. Ещё лекарства.
— Тогда пусть платит Инна.
— Инна одна Гошку растит. А ты у нас, значит, нищая? У тебя руки золотые. Стас всё в семью приносит. Ты за один вечер на своих коронках получаешь столько, сколько я за месяц.
— За один вечер я делаю одну коронку. И то если к девяти часам глаза ещё способны что-нибудь видеть.
— Ну и делай дальше.
Она сняла очки и потёрла пальцами переносицу.
Потом посмотрела в окно.
На балконе дома напротив ветер шевелил чьи-то синие простыни.
— Я в девяностые после школьной столовой ещё подъезды мыла, — сказала она уже тише. — Три подъезда каждую ночь. Стасу деньги на институт нужны были, Инке зимние сапоги. И никто мне никаких расписок не писал.
Она замолчала.
Потом добавила:
— А тебе я после родов каждый день бульон носила. В банке из-под лечо, полотенцем обмотанной. Два автобуса в одну сторону. Каждый день ездила, пока тебя с Соней из роддома не выписали. Помнишь?
Я помнила.
Бульон она всегда пересаливала.
Но я всё равно выпивала его до последней капли.
Моя мать тогда жила в Череповце и приехать не могла, а кроме Нины Аркадьевны мне никто ничего не приносил.
Пустую банку я возвращала ей вымытой до блеска.
И она каждый раз подносила стекло к свету, проверяя, хорошо ли я её вымыла.
На последних словах голос у свекрови стал тише.
Не от злости.
Скорее от усталости.
Словно силы закончились ещё до того, как она договорила.
И я почти сказала:
«Ладно».
Действительно почти сказала.
Но потом Нина Аркадьевна снова надела очки.
И лицо мгновенно стало прежним — строгим, школьным, как когда-то у раздаточного окна, если кто-нибудь из детей просил положить добавку.
— Поэтому не надо мне здесь своими бумажками размахивать. Никакого суда не будет. Стас тебе не позволит.
— Стас мне не начальник.
— Посмотрим, — ответила она.