Галина Сергеевна подняла глаза. В них промелькнуло что-то быстрое, как тень птицы за стеклом. Она поняла. Конечно, поняла.
— Оля тебе рассказала.
— Да.
— И что теперь?
— Я хочу понять.
— Что тут понимать, Женя? Отец копил. Я ничего не знала. Нашла после его смерти. Вот и всё.
— Не всё. Восемьсот тысяч. Двадцать лет. Маргарин.
— Ты помнишь маргарин?
Она сказала это так, что у Ольги сжалось горло. Не с обидой. Скорее с удивлением. Будто она и представить не могла, что сын это запомнил.
— Мам, ты год жила с этим одна.
— А к кому мне было идти?
Наступила тишина. Из детской доносился стук игрушечной машины о пол.
— Ко мне, мам.
Она не ответила. Посмотрела сначала в окно, потом на свои руки, затем на кольцо.
— Я хотела эти деньги выбросить. Или сжечь. Или отдать кому-нибудь. Каждый день думала: на что он копил? Для чего, если не для нас? Если мы ходили в зашитом и экономили на еде?
Женя поднялся и пересел ближе к ней. Не обнял. Просто сел рядом, плечом к плечу, как садятся в электричке, когда свободных мест нет.
— А потом поняла, что уже никогда не узнаю. Его нет. Спросить не у кого. Деньги просто существуют. Как факт.
— Мам.
— Что?
— Ты не должна всё это держать в себе одна.
Она повернулась к нему. Глаза были сухими, но подбородок едва заметно дрожал.
— Я всю жизнь всё держу одна, Женя. Уже привыкла.
Ольга стояла у раковины спиной к ним. Горячая вода текла по тарелке, поднимая пар. Она не оборачивалась. Только слушала.
Потом они разговаривали почти два часа. Ольга трижды заваривала чай. Тимка уснул на диване, крепко обняв плюшевого медведя.
Галина Сергеевна рассказала всё. Как нашла коробку. Как сидела в гараже на перевёрнутом ведре и пересчитывала купюры. Как неделю не могла уснуть. Как каждый месяц ездила к ячейке, чтобы проверить, на месте ли коробка.
— Я думала, может, у него кто-то был. Другая женщина. Другая семья. Дети. Что деньги предназначались им. Я пересмотрела его записные книжки, старые телефоны. Ничего не нашла.
Женя откинулся на спинку стула и тёр переносицу двумя пальцами.
— Может, он просто откладывал на чёрный день?
— Двадцать лет чёрного дня?
— Не знаю, мам.
— Вот и я не знаю. И уже не узнаю.
Ольга села за стол.
— Галина Сергеевна, а почему вы решили спрятать ключ именно в машине?
— Испугалась. Проснулась утром, руки отекли, сумку еле застегнула. Подумала: вдруг со мной что-то случится, ключ пропадёт. И деньги тоже. А вы даже знать не будете.
— Почему вы не отдали его Жене?
— Потому что он сказал бы то же самое, что и отец. «Не забивай себе голову. Разберёмся». А потом положил бы куда-нибудь и забыл. Как забыл сказать тебе про дубликат.
Женя резко поднял голову, хотел возразить, но сдержался.
— Я хотела спрятать так, чтобы если что, вы всё равно нашли. Не сразу. Но нашли.
Она произнесла «если что» так спокойно, что Ольга сначала не поняла. А когда поняла, ладони у неё похолодели.
— Вам всего шестьдесят два, Галина Сергеевна. Вы никуда не собираетесь.
— Его отцу было шестьдесят четыре.
Снова тишина. Кухонные часы отсчитали четыре удара.
В понедельник Ольга отвезла свекровь на обследование. Терапевт, кардиолог, анализы. Галина Сергеевна сидела в очереди прямо, сумку держала на коленях и почти не разговаривала.
— Вы давно были у врачей?
— Ещё при Брежневе, Оля.
— Это совсем не смешно.
— Я и не шучу.
Кардиолог обнаружила аритмию. Не критичную, но требующую контроля. Назначила таблетки и велела прийти через месяц.
На обратном пути Галина Сергеевна смотрела в окно и молчала. Ольга тоже молчала за рулём. Но это молчание было уже другим. Не тем натянутым и вежливым, которое семь лет висело между ними, будто плотная занавеска.
— Оля.
— Да?
— Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что тогда приехала. Не стала звонить, а приехала лично.
Ольга остановилась на красный свет.
— Я сначала хотела позвонить. Но поняла, что по телефону вы скажете: «Всё нормально».
— Сказала бы.
— Поэтому я и приехала.
Загорелся зелёный.
Деньги из ячейки они забрали через неделю. Втроём. Женя открывал замок, и пальцы у него заметно дрожали. Ольга стояла рядом с пакетом в руках. Галина Сергеевна сидела на скамейке у входа, потому что у неё быстро устали ноги.
Внутри ячейки лежала жестяная коробка. Синяя, с Дедом Морозом на крышке. Судя по старому логотипу, когда-то там было печенье «Юбилейное». По углам краска облупилась.
Женя открыл крышку.
Деньги лежали аккуратными пачками, перетянутыми аптечными резинками. Пятитысячные, тысячные, несколько пятисотенных.
— Мам, тут даже старые купюры есть. Ещё начала двухтысячных.
— Я их не перебирала. Как нашла, так и положила.
Ольга коснулась одной пачки. Купюры пахли пылью и чем-то металлическим. Двадцать лет мужских молчаливых решений, сложенных в стопку.
— Что с ними делать? — спросил Женя.
— Это деньги твоей мамы, — сказала Ольга.
Галина Сергеевна покачала головой.
— Это семейные деньги. Не мои и не его. Наши. Общие.