— Мам.
— Что?
— Ты хоть что-нибудь потратила на себя?
— Нет.
— Почему?
— Не смогла. Каждая купюра будто на меня смотрела. Как он из-за того стеллажа.
Женя закрыл коробку и прижал её к груди так, будто держал ребёнка.
Решение они принимали долго. Неделю спорили, потом неделю почти не разговаривали на эту тему, потом снова возвращались к разговору. Женя предлагал сделать ремонт в маминой квартире. Ольга считала, что часть нужно положить на счёт Тимки. Галина Сергеевна хотела всё раздать.
— Кому раздать?
— В храм. В детский дом. Куда-нибудь, где нужнее.
— Мам, это ваши деньги.
— Я уже сказала: они не мои.
— Тогда сделаем так: часть на ремонт, часть Тимке, часть туда, куда вы захотите.
Галина Сергеевна долго молчала. Потом кивнула.
— Хорошо. Но есть одно условие.
— Какое?
— Тимке не говорить, откуда эти деньги. Когда вырастет, пусть сам решит, что с ними делать. Без этого груза.
Ольга кивнула. Такой груз она понимала.
Ремонт начался в мае. Ольга выбирала плитку, Женя привозил материалы, Тимка «помогал» и размазывал краску по старой газете.
Галина Сергеевна впервые за долгое время улыбалась не той своей привычной улыбкой. Не той, будто болит зуб.
Рабочие сняли старые обои в коридоре. Под ними оказался ещё один слой — советские обои в мелкий голубой цветочек. А под ним — газета. «Правда», 1986 год.
— Это Серёжа клеил, — тихо сказала Галина Сергеевна. — Когда мы только сюда переехали. Он тогда был худой. И смешливый.
Она провела пальцами по пожелтевшему газетному листу.
— Знаешь, Оля, я теперь думаю, что он копил не из жадности.
— А из чего?
— Из страха. Он всю жизнь боялся, что однажды денег не хватит. Что случится беда, а он ничего не сможет сделать. Вот и копил. Как страховку. Только сказать не умел.
— Почему?
— Потому что тогда пришлось бы признаться, что ему страшно. А он мужчина. Ему казалось, что нельзя.
Она говорила это без злости. Без прежней обиды. В её голосе было что-то, что Ольга не сразу распознала.
Понимание.
Не прощение. Понимание и прощение — не одно и то же. Но на тот момент этого было достаточно.
В июне Ольга нашла в бардачке записку. Небольшой листок, вырванный из тетради в клетку. Почерк Галины Сергеевны — мелкий, аккуратный.
«Оля, если ты читаешь это, значит, я не успела сказать. Ключ от ячейки 412, Казанский вокзал. Деньги для семьи. Прости, что так. Г.С.»
Ольга сидела в машине и смотрела на этот листок. Тот апрельский ключ с ромашкой она нашла случайно. Но записка лежала здесь раньше. Свекровь положила её в бардачок, возможно, ещё за месяц до того дня, когда Зинаида Павловна увидела её во дворе.
Может, тогда она вовсе не искала место для ключа. Может, просто проверяла, на месте ли записка.
Ольга набрала номер свекрови.
— Галина Сергеевна, я нашла вашу записку.
Пауза.
— Какую записку?
— В бардачке. Про ячейку.
Долгое молчание.
— Ты не должна была её находить. Она была на самый крайний случай.
— Крайний случай не наступил.
— Ну и хорошо.
— Галина Сергеевна.
— Что?
— Приходите сегодня к нам на ужин. Просто так. Без повода.
Пауза была уже другой. Не тяжёлой.
— Хорошо. Пирог принести?
— Нет. Сегодня я сама испеку.
— Ты же не умеешь печь, Оля.
— Научусь.
Она отключила звонок и снова посмотрела на записку. Потом сложила её вчетверо и убрала в кошелёк.
На ужин Галина Сергеевна пришла без пирога. В голубой блузке, которую Ольга раньше на ней не видела. Видимо, новой.
Тимка бросился к ней и повис на шее.
— Бабуля! Мама блины сожгла!
— Не сожгла, а хорошо подрумянила, — откликнулась Ольга из кухни.
— Подрумянила! Они чёрные!
Галина Сергеевна рассмеялась. Не своей прежней вежливой улыбкой, а по-настоящему — так, что у неё задрожали плечи и прищурились глаза.
Женя стоял в дверях и смотрел на них. Потом тихо сказал:
— Мам, проходи. Я чай поставлю.
— Ты умеешь?
— Кипяток в кружку, пакетик туда.
— Это не чай, Женя. Это преступление.
— Значит, научи.
Она прошла на кухню. Повесила блузку на крючок, надела Ольгин розовый фартук с ромашками и стала объяснять сыну, как правильно заваривать чай. Сначала прогреть чайник кипятком. Потом две ложки листьев. Потом ждать ровно четыре минуты. Не три и не пять.
Ольга стояла у плиты и переворачивала блины. Тесто шипело. Пахло топлёным маслом и ванилью.
Тимка сидел за столом и рисовал. На новом рисунке было четыре человечка, зелёный дом и красная крыша.
— А собака где? — спросил Женя.
— Собака на другом листе. Она большая, тут не поместилась.
Ольга улыбнулась. Блин наконец получился ровный, золотистый. Первый нормальный за весь вечер.
За окном уже темнело. Фонарь во дворе светил мягким жёлтым светом. На скамейке сидела Зинаида Павловна и кормила голубей.
Ольга посмотрела на ключ от машины, лежавший на полке в прихожей. Рядом с ним, чуть левее, лежал маленький латунный ключ с брелоком-ромашкой.
Она не стала его убирать.
Поздним вечером, когда гости разошлись, Ольга мыла посуду. Женя вытирал тарелки. Молча, рядом. Тарелка, полотенце, полка. Ещё тарелка, полотенце, полка.
— Оль.
— М?
— Я тоже не умею печь.
— Это я уже поняла.
— Но могу научиться.
— Блины делать?
— Нет. Разговаривать. Не как отец. Нормально.
Она протянула ему последнюю тарелку. Мокрую и горячую. Он взял её двумя руками.
— Мне понадобится время, — сказал он.
— Я знаю.
— Но я правда попробую.
Ольга закрыла кран. Вода перестала шуметь. Стало слышно, как за стеной тикают часы и как во сне ровно дышит Тимка.
На столе остывал чай, заваренный по всем правилам Галины Сергеевны. Листовой, четыре минуты, в прогретом чайнике.
Ольга сделала глоток.
Вкусный.