— Последние восемь месяцев знала. Этого уже достаточно.
Вечером Вера вернулась в съёмную комнату и разложила документы на диване. Свидетельство. Договор дарения. Рукописное заявление. Папка с доказательствами.
Она сидела и смотрела на всё это, не в силах собрать мысли в нормальную цепочку.
Одна её часть хотела уехать. Просто встать, собрать коробки, сесть в поезд и забыть. Всё забыть. И Игоря, и Кривцову, и Асю, и квартиру в Подольске, и пересоленный суп, и зелёные тапки.
Но другая часть понимала, что уехать уже не получится. Не из-за квартиры. А потому что Зинаида Павловна купила ей тапки. Новые. Её размера. Зелёные. Без объяснений, без красивых слов. Просто поставила у двери.
Вера взяла телефон. Написала маме: «Мам, всё сложнее, чем я думала. Потом расскажу». Отправила. Потом удалила всю переписку с Игорем. Не из злости. Из чувства чистоты.
В среду Вера снова приехала к Зинаиде Павловне. На этот раз без приглашения. Позвонила в дверь и, когда та открыла, сказала:
— Я поеду с вами к нотариусу. Но мне нужно понять одно.
— Что именно.
— Вы делаете это из чувства вины?
Зинаида Павловна стояла в дверях. За её спиной тикали старые настенные часы с маятником, которые Вера помнила ещё с первого визита.
— Отчасти.
— А если не из-за вины?
— Потому что ты двенадцать лет прожила с моим сыном. Терпела меня. Терпела его. Готовила, ждала, убирала, молчала. И за эти двенадцать лет не украла у нашей семьи ни рубля, ни дня, ни чужого мужа. А он украл всё.
Вера стояла на лестничной площадке. В подъезде пахло свежей краской. Кто-то недавно красил перила, и одна капля попала на ступеньку.
— Я не была идеальной невесткой, Зинаида Павловна.
— И я не была идеальной свекровью. Зато я честная. Заходи.
Вера вошла. Тапки стояли на прежнем месте.
К нотариусу они поехали в четверг, как Зинаида Павловна и сказала. Она оделась торжественно: тёмный костюм, серьги, которые Вера видела только на старых фотографиях. Маленькие, золотые, с красным камнем.
Нотариус была женщиной лет пятидесяти, с короткой стрижкой и привычкой постукивать ручкой по столу, пока ждала ответ.
— Вы понимаете, что именно подписываете?
Зинаида Павловна кивнула.
— Подождите. Я обязана уточнить. Вы передаёте своё единственное жильё?
— У меня есть комната в коммуналке на Тверской. От матери осталась. Я там зарегистрируюсь.
Нотариус посмотрела на Веру. Потом на Зинаиду Павловну. Потом снова на Веру.
— Вы родственницы?
— Бывшая свекровь и бывшая невестка, — ответила Зинаида Павловна.
Нотариус помолчала. Снова постучала ручкой.
— Бывает, — сказала она. Непонятно, о чём именно.
Документы оформили за полтора часа. Вера подписывала бумаги и чувствовала, что пальцы влажные, хотя в кабинете было прохладно. Зинаида Павловна подписывала ровно, уверенно, своим аккуратным почерком, ни разу не переспросив.
Когда они вышли на улицу, Вера остановилась у подъезда и сказала:
— Спасибо.
Зинаида Павловна застёгивала пальто. Одна пуговица никак не попадала в петлю, и она боролась с ней секунд десять, прежде чем справилась.
— Не благодари. Я не ради тебя это сделала.
— А ради кого?
— Ради себя. Чтобы Толик, если он где-то там смотрит, не подумал, что я такая же, как Игорь.
Она повернулась и пошла к остановке. Спина прямая, шаг твёрдый. Пальто было чуть великовато, но сидело на ней так, будто его шили специально.
Игорь узнал об этом через неделю. Позвонил не Вере. Матери.
Вера самого разговора не слышала, но Зинаида Павловна потом рассказала. Коротко, как всегда.
— Кричал?
— Кричал.
— Что говорил?
— Что я его предала. Что встала на сторону чужой женщины. Что квартира должна была стать его наследством.
— А вы?
— А я сказала: наследство получают те, кто его заслужил. А ты пока заслужил только чужой детский комбинезон в чеке.
Вера представила эту сцену. Зинаида Павловна на своей безупречной кухне, с ровными чашками, говорит в телефон своим спокойным голосом. Бетонным. Без трещин.
— Он может приехать.
— Пусть приезжает. Документы уже оформлены.
— Он может подать в суд.
— Может. Но не подаст. Потому что тогда в суде всплывёт всё остальное. Выписки. Переводы. Ася.
Вера вздрогнула. Не от имени. От того, как Зинаида Павловна его произнесла. Без злости. С такой усталостью, которая была глубже злости.
— Вам жалко эту девочку?
Зинаида Павловна долго молчала. Так долго, что Вера подумала, будто она не услышала вопрос.
— Мне жалко всех детей, которым взрослые врут. Но мне нечего ей дать. Я не её бабушка. Я бабушка только одного ребёнка. Который так и не появился на свет.
Вера опустила глаза. Это была старая боль. Они с Игорем пытались пять лет. Не получилось. Врачи говорили разное. Игорь сначала утешал, потом перестал. Потом появилась Кривцова. Видимо, у неё получилось.
— Зинаида Павловна, я не хочу сейчас об этом.
— Я тоже. Чай будешь?