Вера положила листы на стол. Аккуратно, ровной стопкой. Зачем-то подровняла края.
— Вы знали?
— Узнала восемь месяцев назад.
— И молчали.
— Молчала.
— Почему?
Зинаида Павловна повернулась от окна. Лицо у неё было измученное. Не злое, не виноватое. Именно измученное. Так выглядят люди, которые давно не спят не из-за бессонницы, а из-за мыслей.
— Потому что думала, что он сам тебе скажет. Я ждала. Каждый месяц ждала. Каждый раз, когда вы приезжали ко мне на ужин, я смотрела на него и ждала, что он наконец откроет рот и признается.
— Не признался.
— Нет.
Вера перевела взгляд на кактус. Кактус стоял на месте. Живучий.
Она должна была уехать уже двадцать минут назад. Такси, наверное, давно отменилось. Телефон она не проверяла.
— Зинаида Павловна, зачем вы говорите мне это именно сейчас? Развод уже подписан. Я уезжаю. Какая теперь разница, от кого у него ребёнок?
Зинаида Павловна достала из сумки ещё один конверт. Этот был толще. Вера посмотрела на него, но брать не стала.
— Возьми.
Внутри лежали документы. Копия свидетельства о собственности на квартиру Зинаиды Павловны в Подольске. Копия договора дарения. И отдельный лист, написанный от руки крупным аккуратным почерком.
«Я, Маслова Зинаида Павловна, намерена переоформить однокомнатную квартиру по адресу: г. Подольск, ул. Садовая, д. 14, кв. 37, на Маслову Веру Андреевну. Основание: личное решение, подробности указаны в нотариальном заявлении».
Вера прочитала один раз. Потом второй. Затем положила лист обратно на стол.
— Это какая-то шутка.
— Я похожа на человека, который шутит?
Нет, Зинаида Павловна не походила на человека, умеющего шутить. За двенадцать лет Вера слышала от неё только одну шутку. На свадьбе. Что-то о том, что невеста красивая, а сын пока такой подарок не заслужил. Гости тогда смеялись. Зинаида Павловна — нет.
— Зачем вам это делать?
— Не мне. Тебе.
— Но почему?
Зинаида Павловна медленно опустилась на второй табурет, словно сначала проверяя, выдержит ли он её. Табурет скрипнул.
— Потому что мой сын поступил низко. А воспитала его я. Значит, часть этой низости — и моя тоже. Я не хочу с этим жить.
Вера открыла рот, но ничего не сказала. Закрыла. Потом снова попыталась.
— Зинаида Павловна, я не могу принять вашу квартиру.
— Можешь.
— Это неправильно.
— Неправильно — это когда муж двенадцать лет живёт с женой, а три года параллельно содержит другую семью, и жена узнаёт об этом уже после развода. Вот это неправильно. А квартира — это справедливо.
Вера провела ладонью по лбу. В голове шумело. Она вспомнила, как полгода назад Игорь внезапно перестал переводить деньги на общий счёт. Сказал, что на работе задерживают выплаты. Потом снова. Потом ещё раз. Вера тогда не стала спорить. Подумала: бывает.
Бывает. Четыреста восемьдесят тысяч. Триста двадцать тысяч. Садик. Комбинезон. Ася.
— Он знает, что вы приехали?
— Нет. И не узнает, пока всё не будет оформлено.
Зинаиду Павловну Вера знала двенадцать лет. И все эти двенадцать лет побаивалась её.
Не так, чтобы дрожала. Не пряталась, не плакала. Просто рядом с ней всегда возникало напряжение, как перед грозой, когда воздух становится плотным и дышать трудно.
Зинаида Павловна никогда не повышала голос. Не обзывала. Не била посуду. Она делала хуже: говорила правду таким тоном, что хотелось исчезнуть.
«Вера, суп пересолен». Не «ужасный суп». Не «ты не умеешь готовить». Просто: пересолен. Факт. Твёрдый, как её голос.
«Вера, Игорь похудел. Ты его вообще кормишь?» Без обвинений. Без истерики. Просто вопрос, после которого почему-то хочется оправдываться.
«Вера, в этом платье ты выглядишь старше». Не «плохо». Старше. А дальше — молчание, в котором Вера сама додумывала всё остальное.
Она научилась не возражать. Научилась кивать. Научилась готовить борщ по рецепту Зинаиды Павловны, гладить рубашки так, как показала Зинаида Павловна, поздравлять родственников именно в те дни, о которых напоминала Зинаида Павловна.
И за двенадцать лет ни разу не услышала от неё: «Спасибо, Вера. Ты молодец».
Ни одного раза.
Поэтому теперь, когда Зинаида Павловна сидела напротив и предлагала ей квартиру, Вера не могла поверить. Даже не в саму квартиру. А в то, что эта женщина приехала к ней. Сама. Не ради сына. Ради неё.
— Зинаида Павловна.
— Что.
— Вы ведь никогда меня не любили.
Повисла тишина. Соседский телевизор глухо говорил о погоде. Обещали дождь.
— Нет, — ответила Зинаида Павловна. — Не любила. Я считала, что он достоин лучшей. Прости меня за это.
Вера ждала, что она добавит ещё что-то. Но Зинаида Павловна замолчала. Просто сидела, положив руки на колени. Ботинки блестели. Пальто застёгнуто на все пуговицы. Глаза сухие.
— А теперь?
— А теперь я думаю, что лучшей он не заслуживает.
Это не было нежным извинением. Не было признанием, от которого хотелось расплакаться. Это была правда, сказанная всё тем же твёрдым голосом. Только впервые эта твёрдость оказалась на стороне Веры.