Артём медленно снял очки и принялся вытирать линзы платком.
Николай Степанович обратил внимание, что руки молодого мужчины едва заметно подрагивают.
— Но ведь я люблю Катю, — наконец произнёс гость.
— Может, и правда любите. Только настоящая любовь — это не желание слепить из другого человека удобную для себя фигуру. Любящий принимает близкого таким, каким тот пришёл в его жизнь. Не требует соответствовать каким-то посторонним меркам.
Катя резко поднялась со стула.
Она подошла к окну и надолго замерла, глядя туда, где за деревней протекала река.
Её плечи слегка дрожали.
— Катюш, — негромко обратился к ней Артём. — Давай выйдем на улицу. Поговорим без лишних эмоций.
Вскоре они оба оказались во дворе.
За столом остались только Николай Степанович и Валентина Петровна.
Жена вытирала заплаканное лицо краешком фартука. Муж сидел напротив неё, сложив перед собой большие натруженные руки, и неподвижно смотрел в одну точку.
Спустя несколько минут Валентина Петровна прошептала:
— Коленька… А вдруг ты напрасно так резко с ним? Может, лучше было ничего не говорить?
Николай Степанович тихо ответил:
— Вот когда люди правду замалчивают, тогда и совершают ошибку.
Из окна хорошо просматривался двор, где возле чёрного автомобиля остановились молодые.
Порывистый ветер растрепал Катину причёску и распахивал полы её элегантного пальто.
Артём говорил быстро и раздражённо, постоянно жестикулируя, словно пытался что-то доказать.
Катя почти не шевелилась. Она молча выслушивала его.
Николай Степанович наблюдал за происходящим и с каждой минутой всё сильнее тревожился: а что, если он собственными руками разрушил отношения с дочерью?
Возможно, сейчас Катя сядет в этот дорогущий чёрный автомобиль и навсегда уедет туда, где царят чужие представления об успехе, престижности и достойной жизни.
И виноватым окажется именно он.
Не сумел вовремя прикусить язык.
Снова полез со своей деревенской прямолинейностью.
Не подумал о последствиях и лишил дочь счастья.
Однако в какой-то момент Катя подняла голову и что-то произнесла.
Сказала совсем немного.
Всего пару коротких фраз.
Артём внезапно умолк.
Он несколько мгновений стоял словно оглушённый, затем резко отвернулся, распахнул дверцу автомобиля, сел за руль и уехал.
Совершенно один.
Катя осталась стоять перед родительским домом.
Она ещё какое-то время не двигалась с места, провожая взглядом удалявшийся автомобиль. Затем медленно повернулась и направилась к крыльцу.
Войдя в дом, девушка спокойно сняла пальто, повесила его на привычный крючок у двери и вернулась на кухню. Снова заняла своё место за столом, поочерёдно посмотрела на мать и отца.
— Пап, — попросила она, — передай, пожалуйста, пельмени поближе. А то я ведь почти ничего не съела.
Николай Степанович без слов придвинул к дочери большое блюдо. Валентина Петровна всё ещё иногда всхлипывала, но сразу потянулась к кувшину и наполнила Катин стакан домашним компотом.
Отец осторожно поинтересовался:
— Ну как ты, дочка?
Катя слегка повела плечами.
— Всё нормально, пап. Знаешь, я ведь уже около месяца замечала какие-то странности в наших отношениях. Чувствовала, что происходит что-то неправильное. Но старалась не обращать внимания, убеждала себя, что просто придираюсь. А после сегодняшнего разговора всё вдруг встало на свои места. Спасибо тебе.
Николай Степанович удивлённо поднял брови.
— За что это мне спасибо?
— За то, что сумел сказать ему прямо то, чего я сама даже мысленно боялась признать.
Николай Степанович не нашёлся, что ответить.
Он сидел напротив дочери и молча наблюдал, как та с аппетитом ест пельмени, которые Валентина Петровна с любовью лепила всё утро.
И тяжёлое чувство, сдавливавшее грудь, постепенно отпускало.
Радостью назвать это ощущение пока было нельзя. Для настоящей радости всё случившееся оказалось слишком болезненным. Но облегчение пришло — словно с плеч вдруг исчез огромный груз, тяжести которого мужчина прежде даже не замечал.
Когда наступил вечер, все трое расположились возле тёплой печи.
Катя делилась новостями с работы, вспоминала подруг, рассказывала забавные истории о столичной жизни. Валентина Петровна то искренне смеялась, то удивлялась услышанному, то засыпала дочь многочисленными вопросами.
Николай Степанович большую часть времени оставался слушателем.
Однако теперь в его молчании больше не было настороженности.
Оно стало уютным, мягким и по-настоящему домашним.
Глядя на дочь, Николай Степанович думал о том, как сильно она повзрослела.
И дело заключалось не только в том, что Катя сумела уехать из родной деревни, получить профессию и самостоятельно устроить свою жизнь.
Настоящая зрелость проявилась в другом.
В способности услышать горькую истину, принять её и найти в себе мужество не прятаться от очевидного.
Даже если от осознания становится невыносимо больно.
Когда Валентина Петровна отправилась на кухню греть воду для чая, Катя негромко обратилась к отцу: