— Мы скажем Денису, что бизнес рушится. Что ты продаёшь объекты. И посмотрим, что сделает его семейство, когда денежный кран закроется.
— Это обман, Кать.
— Нет. Это проверка. А это совсем другое.
— А папа?
— Папа уже знает. Я с ним говорила. Он сказал: «Давно пора».
Катя сыграла свою роль идеально. В среду она «случайно» встретила Дениса возле торгового центра и за чашкой кофе как бы невзначай сказала:
— Слушай, Денис, я за Марину переживаю. Она мне вчера звонила, плакала. Говорит, два арендатора съехали, ещё трое собираются. Она уже выставила два помещения на продажу.
Денис поперхнулся латте.
— В смысле? Она мне ничего не говорила.
— Она и не скажет. Ты же знаешь Маринку — будет держаться до последнего. Но я видела объявления. Помещение на Садовой и то, что на Кирова.
Вечером Денис ворвался в квартиру как снаряд.
— Марина! Это правда, что ты продаёшь помещения?
Она подняла взгляд от ноутбука. Глаза у неё были красные — она действительно плакала, но не из-за бизнеса, а от обиды.
— Да, Денис. Правда.
— Почему я узнаю это от твоей сестры?!
— Потому что тебе никогда не было интересно, откуда появляются деньги. Тебя интересовало только, куда их отправлять.
— Ты обязана была мне сказать! Мы вообще-то муж и жена!
— Мы муж и жена, Денис. Но бизнес оформлен на моего отца. Он — учредитель. Я — управляющая. Ты в этой схеме никто. И это не моя прихоть, а совет Геннадия Павловича, когда он десять лет назад продал свою квартиру ради моей мечты.
Денис побледнел. Достал телефон и вышел на балкон. Марина слышала обрывки разговора: «Мам, тут проблемы… Да, серьёзные… Нет, не знаю, сколько… Приезжайте завтра, надо разобраться».
На следующий день к семи вечера квартира стала похожа на штаб перед штурмом. Пришли все: Ольга Петровна в новом пальто за сто двадцать тысяч, Владимир Андреевич с папкой каких-то документов, Виктория с недовольным лицом и Максим, который явно не понимал, зачем его сюда привели.
— Марина, объясни, что происходит, — свекровь села на диван и положила сумку рядом.
— Происходит то, что бизнес несёт убытки. Арендаторы уходят. Два объекта уже выставлены на продажу ниже рынка.
— И что мне теперь делать? — Виктория скривилась. — Мне через неделю за кружок Арсения платить.
Марина посмотрела на золовку.
— Вика, у тебя есть муж. Он сидит рядом. Спроси у него.
Максим кашлянул и отвёл глаза. Виктория покраснела.
— Давайте без эмоций, по порядку, — Владимир Андреевич раскрыл папку. — Марина, здесь документы по стройке. Через месяц мне нужно внести двести тысяч за кровельные материалы. Ты обещала.
— Я обещала до того, как всё начало разваливаться. Теперь не могу.
— Как это — не можешь?! Ты же хозяйка! — Ольга Петровна повысила голос.
В этот момент из кухни вышел Геннадий Павлович. В руках он держал поднос с плюшками, которые пёк сам — единственное увлечение, оставшееся у него после продажи дачи. Он поставил поднос на стол, достал из нагрудного кармана рубашки сложенный вчетверо лист и молча передал Марине.
Марина развернула бумагу. Прочитала. Подняла глаза на отца. Он едва заметно кивнул подбородком.
— Вот, — она повернула лист к родственникам. — Приказ учредителя. Я отстранена от управления. Геннадий Павлович признал мою работу неэффективной. Предприятие переходит под его личный контроль. Моя зарплата — ноль. Полномочия — ноль. Денег больше не будет. Ни мне, ни вам, ни кому-либо ещё.
Свекровь вскочила.
— Это какая-то шутка!
— Нет, — Геннадий Павлович спокойно взял с подноса плюшку. — Это не шутка. Я единственный собственник. Марина — наёмный управляющий, допустивший перерасход. Четырнадцать миллионов за два года на содержание чужих людей — это не управление, а благотворительность. А я благотворительностью заниматься не собираюсь.
Владимир Андреевич медленно закрыл папку. Виктория уставилась в пол. Ольга Петровна открывала и закрывала рот, будто не могла вдохнуть.
— Папа, ну зачем так жёстко, — пробормотал Денис.
— Жёстко? — Геннадий Павлович прожевал плюшку и запил водой. — Жёстко — это когда моя дочь пять лет ела одни макароны, чтобы поднять дело, а потом вы вытянули из неё четырнадцать миллионов и ни разу не спросили, как она себя чувствует. Вот это жёстко.
Родня Дениса уходила молча. Ольга Петровна застёгивала пальто дрожащими пальцами. Владимир Андреевич зажал папку под мышкой и вышел, даже не попрощавшись. Виктория потянула за собой Максима, а тот на пороге обернулся и посмотрел на Марину с выражением, похожим на извинение.
Денис остался. Он сидел на стуле и смотрел на поднос с плюшками так, словно видел его впервые.
— Вы всё это подстроили, — тихо сказал он.
— Мы всё это проявили, — ответила Марина. — Разница огромная.
Четыре дня Денис не появлялся. На пятый он пришёл утром, когда Марина завтракала. Вид у него был одновременно решительный и загнанный — как у человека, который долго репетировал речь перед зеркалом, но по дороге забыл половину текста.
— Марина, нам нужно поговорить.