Я почувствовала, как перехватило дыхание.
— Подождите… Получается, всё это время он…
— Лгал. И тебе, и мне, а возможно, даже самому себе. Ему нравилось изображать хозяина. Особенно когда платить за это должны были другие.
— Почему же вы молчали?
— Думала, ощущение собственности научит его ответственности. Великий из меня получился воспитатель. Создала начальника там, где у человека ничего своего нет.
Я смотрела на неё и впервые видела перед собой не строгую свекровь, а измученную женщину с сухими руками, безупречной укладкой и такой яростью на саму себя, что моя давняя обида рядом с ней казалась почти детской.
— Что мы будем делать?
— Что будем делать? — Она достала телефон. — Сначала позвоню мастеру и адвокату. Замок поменяем сегодня. Потом отвезём тебя зафиксировать побои. После этого через суд выпишу Кирилла из квартиры. А затем он узнает, как быстро исчезает мужское высокомерие, когда за ним нет ни жилья, ни денег, ни матери, которая постоянно спасает от последствий.
— Вы действительно готовы на это?
— Алёна, — она подняла глаза, — я слишком много лет прожила дурой. На сегодня мой запас глупости закончился.
Следующие полтора часа мы складывали его вещи.
Наверное, это был самый необычный вечер в моей жизни. Я держала пакеты, а Зоя Ивановна открывала шкафы и вытаскивала рубашки, ремни, свитера, спортивные брюки, зарядные устройства, бритву и коробки с барахлом, которое Кирилл называл важными вещами. На дне комода обнаружилась пачка квитанций, старые чеки и документы, связанные с микрозаймами.
— Что это такое? — спросила я.
Она взяла бумаги, быстро пробежала их глазами и заметно побледнела.
— Ах ты мерзавец…
— Что там написано?
— Несколько займов. Один погашен, два ещё открыты. А это… — Она достала отдельный лист. — Доверенность на получение твоей кредитной истории. Где он её взял?
Я вырвала документ у неё из рук.
— Здесь не моя подпись.
— Я вижу.
— Он оформлял кредиты на моё имя?
— Судя по всему. Сфотографировал твой паспорт и воспользовался данными. Отлично устроился: жену избил, долги на неё повесил, чтобы жизнь слишком лёгкой не казалась.
Я опустилась на пол в коридоре.
— Я его убью.
— Нет, — спокойно возразила Зоя Ивановна. — Убивать никого не будем. Мы испортим ему жизнь правильно, последовательно и в рамках закона. Так намного полезнее.
— Вы шутите?
— Совершенно нет. Шутить начну позже, когда он поймёт, что бесплатный шведский стол, состоящий из жены и матери, больше не работает.
Мы поставили за дверь три большие сумки и почти закончили собирать четвёртую, когда в замке повернулся ключ.
Кирилл вошёл в приподнятом настроении. По всей видимости, где-то по дороге успел выпить. Заметив сумки, меня и мать, он моментально перестал улыбаться.
— Что за очередное представление?
— Это не представление, — ответила Зоя Ивановна. — Это переезд.
— Кто переезжает?
— Ты.
Он рассмеялся.
— Мам, ты серьёзно? Она нажаловалась, и ты сразу бросилась её спасать? Не смеши меня. Ты ведь прекрасно знаешь, какая она. Я говорю одно слово, она отвечает десятью.
— И поэтому ты её бьёшь? — невозмутимо спросила мать.
— Никто её не избивал. Дал пару затрещин, потому что она несла всякую чушь.
— Всего пару? — Я сама удивилась тому, насколько спокойно звучит мой голос. — Может, мне снять майку, и ты по синякам посчитаешь свои «две затрещины»?
— Хватит раздувать трагедию.
— Не раздувать? Месяц назад ты схватил меня за горло. Это тоже мелочь? Зимой выворачивал мне руку, когда я хотела уйти в другую комнату. Тоже пошутил? Ты сфотографировал мой паспорт и оформил на меня долг. Это, наверное, было проявлением огромной любви?
Он замер.
— Какой ещё долг?
Зоя Ивановна бросила в него найденные документы. Листы рассыпались по полу.
— Вот такой. Собери и внимательно прочитай.
Кирилл переводил взгляд с матери на меня, а затем раздражённо пнул бумаги ботинком.
— Вы обе ненормальные. Мам, ты вообще кого поддерживаешь?
— Человека, которого избили в моей квартире.
— В твоей? — Он резко дёрнулся. — Снова эта песня? Ты двадцать лет повторяла, что всё это принадлежит мне! Что всё делаешь ради меня!
— Я говорила тебе жить достойно, а не вести себя здесь как последняя скотина. Не нужно подменять мои слова.
— А она у нас, значит, святая? Уже успела рассказать, как я разрушил ей жизнь?
— Не начинай, Кирилл, — сказала я. — Не изображай жертву.
— А кто я тогда, по-твоему?
— Тридцатипятилетний мужчина, который существует за счёт показухи, чужого жилья и маминой привычки постоянно вытаскивать тебя из неприятностей.
Он рванулся ко мне.
— Закрой рот!
Однако между нами сразу встала Зоя Ивановна. Маленькая, сухощавая, в тёмном платье. Сейчас она выглядела особенно жёсткой.
— Только попробуй к ней прикоснуться.
— Мам, отойди.
— Нет. Уйдёшь именно ты.
— Ты выгоняешь родного сына из-за этой…
— Закончи фразу, — тихо произнесла она. — Обязательно закончи, чтобы я окончательно поняла, какого человека воспитала.