— Тогда объясняй нормально. Я не собираюсь разгадывать загадки. Кирилл недавно звонил и сказал, что ты снова устроила концерт.
Я опустилась на край ванны и уставилась в пол.
— Никакого концерта не было. Ваш сын избил меня.
В трубке воцарилась полная тишина. Исчезли даже посторонние звуки, словно она вышла в пустую комнату.
— Что ты сказала?
— Вы прекрасно услышали. Кирилл меня избил. Если считаете, что я преувеличиваю, приезжайте и посмотрите. Если не приедете, я вызову полицию и поеду фиксировать побои.
— Алёна, не смей мне угрожать.
— Это не угроза. Я просто сообщаю, что собираюсь делать.
— Ты уверена, что сама его не довела?
Её голос звучал уже не так жёстко, скорее растерянно, однако сам вопрос оказался болезненнее очередной пощёчины.
Я усмехнулась и тут же почувствовала, как обожгло разбитую губу.
— Разумеется. Наверное, я сама размазала салат по стене, ударила себя о батарею и поставила себе синяк под глазом. Очень удобное объяснение. Хотите — приезжайте. Не хотите — не надо. Только потом не говорите, что ничего не знали.
Я завершила разговор и впервые за весь вечер почувствовала вместо страха злость — холодную и ясную, как зимняя вода из крана.
Зоя Ивановна приехала через сорок минут.
Она была не одна, а с водителем. И выглядела не как человек, которого срочно выдернули из дома: пальто, сумка, аккуратная причёска, идеально прямая спина. Казалось, она приехала на деловую встречу, а не к невестке, которую всегда терпела лишь из необходимости.
Она открыла дверь собственным ключом, вошла и увидела кухню.
— Боже мой…
Затем посмотрела на меня.
В этот момент её словно выключили. Лицо стало неподвижным — не сочувствующим и не добрым, а просто непривычно тихим.
— Это сделал Кирилл?
— Нет, приходил сантехник.
Она не обратила внимания на мою колкость.
— Подойди ближе к свету.
— Я не на военном осмотре.
— А я сейчас не шучу. Подойди.
Я послушалась. Она внимательно осмотрела моё лицо, шею и руку. Когда прикоснулась к плечу, я невольно отшатнулась.
— Болит?
— А вы как считаете?
— Сильно?
— Настолько, чтобы вы больше не спрашивали, сама ли я его довела.
Она отвернулась, прошла на кухню, посмотрела на разбитый салатник и неожиданно спокойным голосом сказала:
— Водитель ждёт внизу. Я попросила его не уезжать. Если потребуется, отвезём тебя в травмпункт.
— Потребуется.
— Хорошо.
Именно такого ответа я не ожидала. Не «разберёмся», не «сначала поговорим», не «давай обойдёмся без полиции», а простого человеческого: «Хорошо».
Она села за стол, сняла перчатки и спросила:
— Что происходило раньше?
— В каком смысле?
— До сегодняшнего вечера. И не пытайся сейчас меня обманывать. Я слишком стара для красивых сказок.
Я прислонилась к дверному проёму.
— Сначала он только кричал. Затем начал толкать и хватать за руки. Сегодня уже по-настоящему ударил. Можно сказать, вышел на новый уровень.
— Как давно это продолжается?
— Примерно полгода.
— Почему ты молчала?
— А кому мне было рассказывать? Вам? Вы и без того меня едва переносили.
— Не уходи от ответа.
— Я не ухожу. Это правда. Вы бы всё равно поддержали его.
— Не знаю, — произнесла она после долгой паузы. — Раньше, возможно, и поддержала бы.
— А теперь?
Она посмотрела прямо мне в глаза.
— А теперь я вижу перед собой себя в тридцать два года.
Я промолчала.
Она поднялась, подошла к окну и некоторое время смотрела во двор, где под фонарём курил человек в капюшоне. Потом заговорила, словно обращалась не ко мне, а к собственному отражению в стекле:
— Мой муж бил меня семь лет. Не ежедневно и даже не каждую неделю. Именно поэтому мне было так удобно себя обманывать. Сегодня бросил в меня табурет, а завтра принёс торт. Сегодня обозвал последними словами, а через два дня повёз отдыхать на дачу. Однажды душил, а потом пришёл с цветами. И ты убеждаешь себя, что всё ещё не настолько плохо. Другим бывает хуже. У нас семья, у нас ребёнок. У него сложный характер и нервная работа. У меня слишком острый язык. Я тоже не подарок. Так продолжается по кругу, пока однажды не обнаруживаешь, что тебе уже сорок, у тебя язва, привычка разговаривать шёпотом и сын, который видел намного больше, чем тебе казалось.
Я с трудом сглотнула.
— Кирилл об этом знает?
— Нет. Я сказала ему, что отец умер из-за больного сердца. Сочинила красивую историю. Хотела оградить ребёнка от этой грязи.
— Не получилось.
— Не получилось, — сухо согласилась она. — Он вырос, и эта грязь проникла в него сама. А может, всегда находилась внутри. Теперь уже не знаю.
Она вернулась за стол и неожиданно спросила:
— Ты когда-нибудь видела документы на эту квартиру?
— Какие именно документы?
— Подтверждающие право собственности.
— Нет. Кирилл говорил, что квартира его и вы давно всё переоформили.
Зоя Ивановна усмехнулась уголком рта.
— Мой сын много чего тебе рассказывал. Квартира целиком принадлежит мне. Он здесь только зарегистрирован.