— Ты хоть понимаешь, что творишь?
Сковородка осталась на плите. В стену полетел стеклянный салатник — тяжёлый, наполненный оливье, которое я готовила после работы. В стиральной машине гремели его носки, а на подоконнике медленно остывал чайник. Салатник разбился возле холодильника, и кусочки картофеля, горошек и майонез поползли вниз по светлым обоям.
Я застыла возле раковины, не успев вытереть мокрые руки, и наблюдала, как осколок стекла катится по кафельному полу.
— Кирилл, ты совсем с ума сошёл?
— Это я с ума сошёл? — Он резко шагнул в мою сторону, дёргая молнию на куртке, словно одежда душила его. — Значит, я ненормальный? У меня банковскую карту заблокировали, начальство телефон обрывает, дома поесть нечего, а ты ставишь передо мной вот это?
— Во-первых, еды дома достаточно. Во-вторых, карту заблокировали не по моей вине. И проблемы на работе у тебя тоже появились не из-за меня.
— Ну конечно, началось. Сейчас Алёна прочитает мне очередную лекцию.
— Я не читаю тебе лекцию. Я спокойно прошу: перестань кричать.
— Спокойно? Ты уже давно не умеешь нормально со мной разговаривать.
— А ты давно обращался со мной как с человеком?
Он усмехнулся. Так улыбаются не от веселья, а когда внутри уже окончательно срывает тормоза.
— Как с человеком? А ты сама ведёшь себя по-человечески? Куда исчезла половина твоей зарплаты?
— Я оплатила коммунальные счета. И закрыла твою задолженность за интернет, если ты забыл.
— Не ври.
— Я говорю правду.
— Не смей врать мне в моём доме!
В этот момент я лишь тяжело выдохнула. Сначала не испугалась и даже не обиделась — просто почувствовала смертельную усталость. Его вечную песню о «моём доме» я слушала уже третий год. Хотя квартира принадлежала его матери. Хотя ремонт мы делали вдвоём. Диван я приобрела на свою премию, а кастрюли, посуду, занавески, утюг и почти половину мебели принесла сюда именно я.
— Это не твой дом, Кирилл. Может, уже хватит повторять одно и то же? Тебе самому не надоело?
Он подошёл почти вплотную. От него пахло мокрым асфальтом, сигаретами, дешёвым кофе из автомата и яростью. Оказывается, у ярости тоже есть запах — холодный, металлический.
— Повтори.
— Квартира тебе не принадлежит.
Он ударил меня ладонью по лицу. Не настолько сильно, чтобы я упала, но голова резко дёрнулась, а в ушах появился звон. Несколько секунд я просто смотрела на него.
— Что ты сейчас сделал?
— А что ты сейчас сказала?
— Ты ударил меня.
— Только не устраивай истерику.
— Я устраиваю истерику?..
Вторая пощёчина пришлась по скуле. Затем он толкнул меня в плечо. Я ударилась бедром о стол, зацепила табурет и чудом удержалась на ногах.
— Кирилл, отойди от меня.
— Иначе что?
— Я сказала, отойди.
— А что ты сделаешь? Позвонишь своей мамочке? Кроме длинного языка, у тебя ничего нет.
Я потянулась к телефону, лежавшему на подоконнике, но он схватил меня за запястье.
— Не трогай телефон.
— Отпусти меня.
— Я сказал, не трогай!
Он резко дёрнул мою руку, и я ударилась локтем о батарею. Боль прошила руку до самых пальцев. Я застонала и попыталась освободиться. Тогда он ударил меня кулаком в плечо, а затем ещё раз — кажется, в область ключицы. Я уже не различала. Просто сжалась и закрыла голову руками. Он наносил удары быстро и яростно, словно пытался выбить что-то не из меня, а из самого себя.
А потом внезапно остановился.
Он стоял надо мной, тяжело дыша, а я сидела на полу и прижимала ладонь к разбитой губе. На пальцах остался красный след.
— Собирай вещи, — негромко произнёс он.
От спокойного голоса стало страшнее, чем от крика.
— Через час тебя здесь быть не должно.
— Мне некуда идти.
— Это больше не моя забота.
— А раньше была?
— Всё, разговор окончен. Я поеду к матери. И не вздумай ей жаловаться. Скажу, что ты снова устроила представление.
Он схватил ключи и так сильно захлопнул дверь, что в прихожей закачалась вешалка.
Я осталась сидеть на кухонном полу, слушая, как в ванной равномерно капает вода. В голову пришла странная мысль: разбитое стекло хотя бы видно. Его осколки блестят на полу. А человека можно разрушать почти беззвучно — внешне только дыхание становится неровным.
Я поднялась, подошла к зеркалу и невольно поморщилась. Губа быстро распухала, под глазом проступала синева, на шее появлялись красные пятна. Обычная семейная жизнь: холодильник, автомобильный кредит, доставка питьевой воды и побои между ужином и стиркой.
Телефон я взяла не сразу. Меньше всего мне хотелось разговаривать с Зоей Ивановной — моей свекровью. Одним взглядом эта женщина могла дать понять, что я всё делаю неправильно: пересаливаю суп, выбираю слишком тёмные шторы, неправильно здороваюсь и слишком часто возражаю её сыну.
Но позвонить мне больше было некому.
Она ответила после третьего гудка.
— Да?
— Зоя Ивановна, это Алёна.
— Я узнала. Что опять случилось?
— Заберите своего сына.
Наступила пауза.
— Ты выпила?
— Нет.