Герман Стужин, третий участник той ночи, оказался самым слабым. Узнав, что Карина и Мила уже заговорили, он не стал ждать, пока Елена придет к нему. Страх — вечный спутник вины — сделал свое дело. Он сам явился в ближайшее отделение полиции и написал явку с повинной, подробно рассказав, как держал Василису, пока Арсений бил ее. Следственный механизм, однажды давший сбой, наконец начал работать. Шестеренки, смазанные показаниями соучастников, больше не заедали.
Оставался последний. Арсений. Он один не показывал ни капли раскаяния. Наоборот, узнав о признаниях бывших приятельниц, он пошел в атаку. Передавал Елене угрозы через общих знакомых, обещал «переломать ей все тем же способом». Он чувствовал, что его загнали в угол. А в углу он становился особенно опасным — как раненый зверь.
Их встреча случилась в сумерках у старого железнодорожного моста, который местные называли «Чертовым переходом». Елена знала: каждый вечер Арсений ходит здесь к новой девушке, живущей в частном секторе за путями. Этот мост был его дорогой, его привычкой, его маршрутом.
Она ждала в тени массивной чугунной опоры, покрытой темно-красной краской. В руках у нее ничего не было. Только в кармане плаща лежал маленький перочинный нож для бумаги, на который она даже не рассчитывала. Ее настоящим оружием было другое — знание. Знание того, как именно погибала ее дочь.
— Стоять, — сказал Арсений, заметив ее.
Он остановился в нескольких метрах и нервно оглянулся.
— Думаешь, напугаешь меня своими бумажками?
— Нет, Арсений, — ответила Елена, и ее голос глухо отразился под мостом. — Пугать тебя я не собираюсь. Я пришла дать тебе выбор. Один раз. Здесь и сейчас.
Он усмехнулся и сплюнул под ноги.
— Твоя дочурка тоже была ненормальная. Все со своими разговорами, со своей философией.
— У тебя есть два варианта, — продолжила Елена, не реагируя на его слова. — Первый. Ты разворачиваешься и идешь в участок. В тот самый, где над тобой смеялись, когда я приносила заявления. Идешь и сдаешься. Берешь ответственность на себя, рассказываешь всё как было и не прячешься за чужими спинами. Тогда у тебя будет суд и, возможно, шанс на жизнь. Второй вариант. Ты пытаешься уйти или напасть на меня.
— И что будет? — он оскалился, делая шаг вперед.
— Тогда через пятнадцать минут на крупных новостных ресурсах области появятся материалы. Распечатки твоих звонков, записи с камер, которые ты почему-то не заметил, и полная аудиозапись показаний Карины о том, как ты убивал мою дочь. После этого ни один суд, даже самый продажный, не сможет сделать вид, что ничего не произошло. Тебя осудят еще до заседания — общественным мнением. И каждый день до суда, и каждый день после ты будешь жить среди ненависти и презрения. Семья отвернется. Друзья исчезнут. Тебя запомнят не как дерзкого парня, а как садиста и убийцу, который замучил беззащитную девушку из-за денег.
В этот момент где-то за поворотом дороги завыла полицейская сирена. Елена позаботилась об этом заранее: позвонила с той самой безымянной sim-карты и сообщила о драке возле моста. Арсений дернулся и посмотрел в сторону звука. В его глазах впервые появилось настоящее животное отчаяние.
— Я знаю, что ты боишься тюрьмы, — почти шепотом сказала Елена. — Но могу дать тебе кое-что страшнее. Жизнь в стеклянной банке, где каждый твой шаг будут видеть все. Или забытая камера. Выбирай. У тебя осталось несколько минут.
Патрульная машина вывернула из-за поворота. Синие огни заиграли на ржавых металлических фермах моста. Арсений переводил взгляд с Елены на приближающуюся машину и обратно. Он понял, что проиграл. Его блеф больше не действовал. И тогда он сделал то, что часто делают трусливые хищники, когда жертва вдруг оказывается сильнее, — побежал. Не к мосту, не к частному сектору, а вдоль путей, туда, где темнел лес.
Полицейские выскочили из машины. Один сразу бросился за ним, второй, увидев Елену, спросил, что произошло. Она спокойно ответила, что этот молодой человек, вероятно, пьян и угрожал ей. Документы у нее даже не попросили — она выглядела как обычная, приличная женщина, оказавшаяся в неприятной ситуации.
Арсения поймали через сорок минут. Он запутался в зарослях ежевики и сломал лодыжку. Когда его, грязного, злого, с перекошенным от боли лицом, заталкивали в патрульную машину, Елена уже шла к станции. Она знала: теперь он больше не опасен. Система, которая прежде прикрыла его, наконец развернулась к нему лицом — и теперь в ее руках были показания.
Развязка была тихой, почти беззвучной, как первый снег, ложащийся на промерзшую землю. Арсений, оказавшись в камере предварительного заключения, не выдержал давления. Показания Карины, Милы и Германа, подкрепленные детализацией звонков и уликами, сложились в такую прочную цепь, что адвокат только беспомощно разводил руками. Ему грозил большой срок. Но самым тяжелым наказанием стало даже не это. Он вдруг понял, что его образ «опасного парня», которым он так дорожил, рассыпался за один вечер. Сломанная лодыжка стала символом этого крушения. На допросах он плакал, отрицал вину, потом просил прощения, но это уже никому не было нужно.