Электричка прибыла почти на двадцать минут раньше расписания — такая редкость показалась Нине хорошим предзнаменованием. Она легко спрыгнула на платформу, перекинула через плечо тяжёлую сумку, поправила очки и пошла знакомой тропкой вдоль железнодорожных путей. В сумке лежали баночка домашней аджики от соседки Зои, полкило кофе, который у Галки вечно заканчивался, и новая книга — сестра давно просила привезти что-нибудь «жизненное, но без всяких убийств». Нина остановила выбор на Улицкой.
Август выдался липким и жарким, воздух был густым, с тяжёлым запахом нагретой солнцем хвои. Нина шагала и представляла, как хорошо будет окунуться в Галкином надувном бассейне, потом выпить кофе на веранде и лечь спать в десять вечера — просто потому, что никто не помешает. Без Виктора, без его бесконечных разговоров о футболе, без грязных тарелок, оставленных в мойке. Два дня тишины.
Она свернула на дачную улицу — ту самую, где криво висел старый деревянный указатель «СНТ Берёзка», — и почти сразу увидела машину.
Серебристый «Форд Фокус» стоял прямо возле Галкиного забора.
Нина замерла.
Ошибиться она не могла. Эту машину она знала слишком хорошо: три года ездила в ней на пассажирском сиденье. Помнила вмятину справа на заднем бампере — след от столба на парковке у торгового центра. Знала, что в бардачке всегда лежит пачка влажных салфеток и старый техпаспорт на имя Виктора Андреевича Семёнова.
Её мужа.
Нина постояла несколько секунд, затем медленно опустила сумку на землю. Сняла очки, протёрла стёкла краем платья, снова надела. Автомобиль оставался на месте.
Она подошла ближе и заглянула внутрь. На переднем сиденье лежала его куртка — та самая синяя, которую она подарила ему в прошлый день рождения. На кармане виднелось маленькое пятно от кофе, которое он так и не разрешил ей вывести.
— Вот как, — тихо произнесла Нина.
Голос прозвучал удивительно ровно. Даже ей самой стало странно.
Калитка оказалась незапертой. Нина толкнула её и вошла во двор. На веранде стояли два бокала. В одном было красное вино, во втором — тоже красное. Из открытой двери доносилась музыка — негромкая, джазовая, именно такая, какую Галка включала, когда хотела создать «особую атмосферу».
Нина поднялась на веранду. Взяла один бокал, посмотрела на него, а потом поставила обратно.
— Галя! — позвала она.
Музыка резко оборвалась.
Затем повисла долгая, вязкая, очень неловкая тишина.
Потом послышались шаги. Галка вышла на веранду в домашнем халате, с распущенными волосами. Лицо у неё было таким, каким Нина никогда раньше его не видела. Не виноватым. Не испуганным. Скорее потерянным. Как у человека, которого застали не за преступлением, а за чем-то настолько личным, что он сам не понимает, как теперь объясняться.
— Нина, — сказала Галка.
— Ты здесь не одна, — ответила Нина. Это был не вопрос. Просто факт.
— Я… — Галка осеклась.
— Не надо, — перебила её Нина. — Я видела машину.
Они стояли друг напротив друга. Галка была старше Нины на четыре года — всегда рассудительная, умная, та самая сестра, которая так и не вышла замуж, потому что «не встретила подходящего человека». Нина всю жизнь немного ей завидовала — этой свободе, самостоятельности, квартире, где всё принадлежало только ей.
Теперь Нина смотрела на сестру и думала о том, что они совершенно разные. Всегда были разными. И всё же — одна кровь, одна мать, одно детство в двухкомнатной квартире на улице Чкалова.
— Как давно? — спросила Нина.
Галка молчала.
— Сколько это длится. Я спрашиваю.
— Нина…
— Год? Два?
Галка опустила взгляд.
— Полтора, — едва слышно сказала она.
Нина медленно кивнула. Взяла со стола бокал с вином и выпила его до дна. Потом поставила обратно.
— Ты знала, что я должна приехать послезавтра.
— Да.
— И он знал.
— Да.
— Значит, вы просто… — Нина запнулась, подбирая слово. — Просто решили воспользоваться этими двумя днями.
Галка ничего не ответила. Где-то внутри дома — за закрытой дверью комнаты — тихо скрипнула половица.
— Он там? — спросила Нина.
— Нина, пожалуйста…
— Я не собираюсь кричать. — Нина сама не была уверена, что это правда, но голос её оставался спокойным. — Просто скажи: он там?
— Да, — произнесла Галка. — Он там.
Нина перевела взгляд на закрытую дверь. Потом посмотрела в сад, где яблоня сбрасывала в траву маленькие твёрдые яблоки. Потом подняла глаза к бледному августовскому небу, на котором не было ни одного облака.
— Пусть выйдет, — сказала она.
— Нина…
— Пусть. Выйдет.
Галка обернулась. Молчание растянулось секунд на десять. Затем дверь открылась, и Виктор появился на веранде.
Он был одет — и почему-то именно это Нина заметила первым. Джинсы, белая футболка. Он смотрел не на неё и не на Галку, а куда-то между ними, в пустоту, как смотрят люди, которые вроде бы готовились к разговору, но в самый важный момент забыли все слова.
— Нина, — начал он.
— Не надо, — сказала она.
— Я хочу всё объяснить…
— Не нужно ничего объяснять. — Нина подняла руку, и он замолчал. — Я увидела достаточно.
Она посмотрела на сестру. Потом на мужа. Затем снова на сестру.
— Полтора года, — сказала она. — Полтора года вы оба смотрели мне в глаза. Ты приходила к нам на Новый год. Сидела за нашим столом. Говорила мне, что я прекрасно выгляжу.
— Нина, всё не так просто…
— Галя. — Голос Нины стал тише, и от этого прозвучал страшнее, чем крик. — Не говори мне, что это не просто. Ты моя сестра.
Галка смотрела на неё. В глазах у неё блестели слёзы — но Нина вдруг поняла, что это не раскаяние. Скорее неловкость. От того, что всё вскрылось так грубо, некрасиво, без возможности подготовиться, подобрать правильные слова и достойную интонацию.
— Я не хотела… — начала Галка.
— Но сделала, — сказала Нина. — Всё равно сделала.
Она повернулась к Виктору.
Теперь он смотрел прямо на неё, и в его взгляде Нина уловила что-то, от чего внутри болезненно сжалось. Это была не вина. И не сожаление. Скорее облегчение — как у человека, которому больше не нужно прятаться.
Вот оно, подумала Нина. Вот в чём дело.
— Ты хотел, чтобы я узнала, — сказала она.
Виктор не ответил.
— Иначе не оставил бы машину у забора.
— Нина…
— Отвечай.
Пауза затянулась.
— Возможно, — наконец произнёс он. — Не знаю.
Нина кивнула. Подняла со скамейки сумку, которую принесла с собой, поставила её на стол. Достала баночку аджики и аккуратно поставила рядом с бокалами. Затем вынула пачку кофе.
— Это тебе, — сказала она Галке. — Ты просила.
Галка смотрела на кофе так, будто не могла понять, что видит.
— Нина, что ты делаешь…
— Привезла тебе кофе. — Нина застегнула сумку. — Ты ведь всё время просишь кофе.
— Это не… Нина, ты же не можешь просто…
— Могу. — Нина снова подняла сумку. — И ещё книга. — Она достала Улицкую и положила рядом с аджикой. — Ты говорила, что хочешь почитать.
Виктор молчал. Галка не отрывала взгляда от книги.
— Мне нужно подумать, — сказала Нина. — Поеду к Зое. Она давно звала меня в гости.
— Нина…
— Не сегодня, Галя. — Нина посмотрела на сестру долго и спокойно. — Мы поговорим. Но не сегодня.
Она спустилась с веранды, прошла через двор и вышла за калитку.
Серебристый «Форд Фокус» всё так же стоял у забора. Нина прошла мимо него, не оглянувшись. На вмятину на бампере она старалась не смотреть.
Тропинка за калиткой тянулась между двумя старыми деревянными заборами с облупившейся краской. В воздухе пахло смородиной и горячей пылью. Где-то вдалеке кричали дети — наверное, купались в речке.
Нина шла и ни о чём не думала.
Точнее, думала сразу обо всём — о полутора годах, о новогоднем столе, о смехе Галки, о Викторе, который отводил глаза, о двух бокалах красного вина на веранде, о том, как она ехала в электричке и мечтала о бассейне, кофе и тишине. О книге Улицкой, которую теперь прочитает Галка, а не она.
На пересечении с главной улицей Нина остановилась, достала телефон и нашла номер соседки.
— Зоя Петровна, — сказала она, когда та ответила. — Это Нина. Вы говорили, что у вас есть свободная раскладушка…
— Ниночка! Конечно, приходи! Я как раз пирог в духовку поставила!
— Хорошо, — сказала Нина. — Буду примерно через полчаса.
Она убрала телефон. Несколько секунд постояла на развилке двух дачных улиц: налево дорога вела к станции, направо — к речке. Нина выбрала правую.
До Зои в обход, через мостик, было минут сорок. Но сейчас Нине нужно было идти.
Зоя Петровна жила одна с тех пор, как её муж Аркадий умер три года назад. Она держала кур, выращивала клубнику и каждый сезон закатывала столько банок, что дверцы погреба до декабря закрывались с трудом. Нину она любила — называла «умницей», угощала вареньем и никогда не лезла в душу с лишними вопросами.
Нина вошла во двор и поставила сумку у крыльца.
— Ну что, Ниночка, — сказала Зоя, выглянув из кухонного окна, — чай будешь?
— Буду, — ответила Нина.
— Тогда садись. Пирог через двадцать минут будет готов.
Нина села на скамейку возле крыльца. Во дворе стояла тишина — только куры негромко переговаривались в загоне, а ветер шевелил листья берёзы у калитки.
Она достала телефон.
Сообщений не было. Ни от Виктора, ни от Галки.
Нина не понимала, хорошо это или плохо. Может быть, они сейчас разговаривают. Может, молчат. Может, Виктор уже сел в свой серебристый «Форд» и уехал — на дачу к жене, которая приехала на день раньше.
И вдруг Нина подумала: что он скажет дома? Наверняка что-нибудь придумает. Он всегда умел придумывать — объяснения задержкам, причины плохого настроения, поводы выйти поговорить по телефону в другую комнату. Раньше Нина считала, что просто привыкла этого не замечать. Теперь поняла: она замечала всё. Просто складывала в какой-то внутренний ящик и задвигала подальше.
Интересно, сколько там уже накопилось.
— Нина, — позвала Зоя, — иди на кухню, расскажешь мне всё.
— Зоя Петровна, я ничего не хочу рассказывать.
— Ну и не рассказывай, — спокойно согласилась та. — Просто посидишь. Пирог и без разговоров вкусный.
Нина поднялась и вошла на кухню. Здесь пахло корицей и яблоками. На столе стоял большой жёлтый чайник, два стакана в подстаканниках — Зоя пила только так, «по-советски», — и маленькая вазочка с карамельками.
— Садись, — сказала Зоя, не оборачиваясь от плиты.
Нина села.
Какое-то время они молчали. Зоя помешивала что-то в кастрюльке. На стене тикали часы. За окном куры занимались своими куриными делами.
— Зоя Петровна, — наконец сказала Нина. — Вы знали?
Зоя обернулась. Посмотрела на неё без особого удивления.
— О чём, детка?
— О Галке.
Повисла пауза.
— Я ничего не знала, — сказала Зоя. — Может, догадывалась. Но это не моё дело.
— Почему не сказали?
— А что бы я сказала? — Зоя пожала плечами. — «Нина, мне кажется»? Мало ли что мне кажется. Я старая, мне многое кажется и многое думается.
Нина смотрела на жёлтый чайник.
— Полтора года, — произнесла она.
— Господи, — тихо сказала Зоя.
— Да.
Зоя сняла кастрюльку с плиты и поставила её на подставку. Подошла к столу, налила чай — сначала Нине, потом себе. Развернула карамельку и бросила её в рот.
— Плачешь? — спросила она.
— Нет.
— Ну и правильно. — Зоя немного помолчала. — Потом поплачешь.
— Может быть, — согласилась Нина.
— Он её любит? Или так, баловство?
— Не знаю.
— Ты спросила?
— Нет.
— Ещё спросишь.
Нина взяла стакан. Чай был горячий, крепкий, пах смородиновым листом.
— Зоя Петровна, — сказала она. — Можно я у вас поживу несколько дней? Не два, а… сколько получится. Я пока не знаю.
— Да хоть до первого снега, — без раздумий ответила Зоя. — Раскладушку поставлю в маленькой комнате. Там прохладно, спать хорошо.
— Спасибо.
— Было бы за что. — Зоя поднялась и пошла проверять пирог. — Есть будешь?
— Буду.
— Вот и хорошо.
Виктор позвонил в восемь вечера.
Нина сидела на крыльце у Зои и смотрела на закат — розовый, тихий, будто ничего не обещающий. Телефон завибрировал у неё в руке, и она несколько секунд смотрела на экран, прежде чем нажать кнопку ответа.
— Нина, — сказал он.
— Слушаю.
На другом конце повисла долгая пауза.
— Ты где?
— У Зои.
— Я хочу поговорить.
— Я понимаю.
— Можно я приеду?
Нина смотрела на горизонт. Солнце почти скрылось, оставив после себя длинную оранжевую полосу.
— Не сегодня, — сказала она.
— Нина…
— Виктор. Не сегодня. Я тебя выслушаю. Но не сегодня.
Пауза.
— Хорошо, — сказал он.
— Езжай домой.
— Да.
— И куртку забери. Она на заднем сиденье лежит.
Пауза стала другой — удивлённой, растерянной.
— Ты видела.
— Я всё видела, Витя.
Она убрала телефон и осталась сидеть на крыльце. Из дома тянуло запахом остывающего пирога, тихо работал телевизор — Зоя смотрела передачу о природе.
Потом пришло сообщение от Галки.
Всего одно слово: «Нина».
И больше ничего.
Нина посмотрела на это слово, затем убрала телефон в карман, поднялась и вошла в дом.
— Зоя Петровна, — сказала она, — а можно утром я помогу вам с курами? Я не умею, но научусь.
Зоя посмотрела на неё поверх очков.
— Конечно, можно. Встаём в шесть.
— Хорошо, — сказала Нина. — Разбудите меня.
Она прошла в маленькую комнату, где уже стояла раскладушка с чистым бельём, легла, даже не переодеваясь, и уставилась в потолок.
Полтора года.
Всё это время она варила суп, ездила в командировки, покупала Виктору куртки и звонила сестре раз в две недели: «Как ты там, Галка? Не скучно одной?»
Интересно, как они отвечали на эти звонки. Каждый из своей комнаты? Или сидя рядом? Или…
Нина остановила эту мысль.
Довольно.
Не сегодня.
Она повернулась на бок и закрыла глаза. Под окном шуршали листья. Куры в загоне затихли. В комнате пахло деревом и свежим постельным бельём.
Завтра она проснётся в шесть. Научится кормить кур. Выпьет кофе, который привезла для Галки, а Галке оставит книгу.
А потом — посмотрит.
Жизнь, которую Нина знала ещё три часа назад, закончилась на повороте дачной улицы, рядом с серебристым «Фордом Фокусом» и вмятиной на бампере. Теперь начиналась другая.
Нина пока не знала какая.
Но шесть утра — вполне подходящее время, чтобы начать разбираться.