Стас вёл свои подсчёты в обычной школьной тетради в клетку. Она постоянно лежала на панели фургона, между накладными и термосом, и почти каждый вечер в ней появлялась новая запись. «Вторник: минус две ряженки, батон нарезной». «Четверг: минус ящик кефира». А ящик кефира означал, что всё утро он фактически отработал даром.
Будильник звонил в 3:40. Уже около половины пятого Стас стоял у ворот хлебозавода на Корбутовке, затем заезжал в молочный цех, загружал фургон почти до потолка и отправлялся по маршруту: четырнадцать точек по Житомиру — от киосков возле остановок до маленьких магазинчиков в частном секторе.
Водитель, грузчик и экспедитор одновременно. Пока Стас относил ящики с хлебом в подсобное помещение, задние двери машины оставались открытыми. И кто-нибудь обязательно этим пользовался.
— Стасик, да поставь ты камеру, — советовала пани Галина из киоска возле остановки.
— И что она покажет? Чёрную куртку с капюшоном? Да таких полгорода ходит.
Нанять охранника он не мог себе позволить. Поэтому оставалось только записывать очередную пропажу в тетрадь и считать, сколько в этот раз придётся покрыть из собственной зарплаты.
В то январское утро мороз был градусов двенадцать. Возле крыльца магазина «Колосок» лежал рыжий комок шерсти, припорошенный инеем. Стас сначала решил, что собака замёрзла насмерть, и внутри у него неприятно сжалось. Он присел рядом и осторожно коснулся её плеча. Собака открыла один глаз, широко зевнула и посмотрела на него с таким выражением, будто это он без всякой причины нарушил её сон.
— Ну ты и соня, — рассмеялся Стас. — А я уже подумал, всё.
В кармане у него лежал бутерброд с салом, который он взял себе на обед. Собака приняла угощение очень осторожно, почти одними губами, не пытаясь выхватить. Так обычно берут еду те, кого когда-то учили хорошим манерам, а потом выбросили на улицу вместе с этими манерами.
На следующее утро Стас привёз ей гречневую кашу в баночке из-под майонеза. Потом — пакет ливерной колбасы. Через неделю рыжая уже сидела возле «Колоска» в пять утра и, заметив фары знакомого фургона, начинала стучать хвостом по снегу. Он назвал её Сонькой, потому что никак не мог забыть тот первый огромный зевок на морозе.
Через месяц рёбра у неё уже не выпирали. Шерсть стала гладкой и блестящей, а левое ухо, которое всё время немного торчало в сторону, придавало собаке постоянно удивлённый вид. Стас купил ей в зоомагазине синий ошейник. Продавщица спросила, не хочет ли он выгравировать на жетоне номер телефона. Стас только махнул рукой: да куда она от него денется.
Всё решилось совершенно случайно. Стас прикрыл дверцу, взял тележку с молочными ящиками и, уже уходя, бросил через плечо:
— Покараулишь, Соня? Я быстро.
Сказал просто так, как иногда разговаривают с котом или собакой, не ожидая ответа. Но когда вернулся, увидел странную сцену. Сонька сидела прямо на ступеньке фургона. Дверца была немного приоткрыта, видимо, её толкнул ветер. В метре от машины стоял парень в тёмной куртке, засунув руки в карманы, и старательно изображал человека, который просто ждёт маршрутку. Сонька не лаяла. Она лишь слегка приподняла верхнюю губу и тихо, низко, на одной ноте рычала.
— Это твоя собака? — спросил парень, не сводя с неё глаз.
— Моя, — ответил Стас.
И только после этих слов понял, что сказал чистую правду.
Парень отошёл к остановке, хотя маршрутки так и не дождался. Стас открыл пассажирскую дверь.
— Ну что, напарница. Зарплату обещать не буду. Зато каша каждый день, дома диван и отдельная подушка. Поедешь?
Сонька раздумывала ровно одну секунду. Затем запрыгнула на сиденье, несколько раз покрутилась и уложила морду прямо на панель — поверх его тетради.
К весне Сонька знала весь маршрут едва ли не лучше навигатора. Она первой замечала поворот к «Колоску» и сразу вставала. Возле киоска пани Галины её всегда ждала косточка, завёрнутая в газету. А продавщица Лилия из частного сектора называла собаку «нашей охраной».
Сонька сидела возле открытой двери фургона, словно на настоящем посту. Она никогда ни на кого не бросалась. Ей вполне хватало просто подняться и внимательно посмотреть. Когда собака весит почти тридцать килограммов и умеет лаять густым басом, будто из пустой бочки, желающих проверить её характер обычно не находится.
В тетради стали оставаться чистые страницы. Однажды Стас заметил, что уже почти три недели не записывал ни одного «минуса».
По вечерам в своей однокомнатной квартире на Богунии они ужинали вместе. Стас рассказывал Соньке обо всём подряд: о маме, живущей в селе под Коростышевом, которая каждое воскресенье спрашивала по телефону, не встретил ли он кого-нибудь; о том, что ему уже тридцать восемь, а дома его ждёт только собака; о том, что скоро всё-таки придётся менять сцепление.
Сонька слушала его, чуть наклонив голову, и то самое удивлённое ухо торчало в сторону. Первое время она спала на старой куртке возле дивана. Потом как-то совершенно незаметно перебралась на сам диван. Стас возражать не стал.