Всем постоянно что-то требовалось: встретить приехавших родственников, налить напитки, помочь с организацией поминок, проверить, хватит ли стульев.
А сейчас я находилась совершенно одна.
Никто ничего не просил.
Никто не мешал мне плакать.
Отец завещал мне вовсе не старый гараж.
Он оставил мне землю.
И тринадцать лет хранил эту тайну, ни разу не проговорившись о своих планах.
Потому что прекрасно понимал: от появления проекта на бумаге до его осуществления могут пройти долгие годы.
Между словами «обещать» и «дождаться» иногда лежит целая жизнь.
И далеко не каждому удаётся дожить до исполнения задуманного.
Я решила никому ничего не рассказывать.
Ни тёте Любе, ни двоюродной сестре Лесе.
Все документы оформляла самостоятельно.
Сама подписала согласие на выкуп.
Сама ездила по учреждениям, собирала необходимые справки и встречалась с оценщиком.
Им оказался молодой парень в очках.
Он ходил по гаражу с измерительной рулеткой, внимательно осматривал помещение и несколько раз уточнял, действительно ли здесь никто не проживает.
А примерно в середине сентября мне позвонила тётя Люба.
— Надюша, тут Лёшка объявился. Расспрашивает, правда ли, что Заводскую улицу собираются застраивать. Говорит, ему кто-то из гаражного кооператива сообщил.
Сердце вдруг так сильно ударило в груди, что я невольно замерла.
— Правда, тётя.
— И твой гараж тоже попадает под эту застройку?
— Да, попадает.
Тётя ненадолго замолчала.
Потом осторожно спросила:
— Большие деньги предлагают?
— Очень большие, тётя Люба.
Они явились в субботу утром.
Вдвоём, без предварительного звонка.
И с тортом.
В руках у Марины была коробка с медовиком, перевязанная красивой бумажной лентой.
Она надела нарядное платье, словно собиралась на торжественный семейный праздник.
Алексей тоже подготовился.
Новая куртка, гладко выбритое лицо и привычная снисходительная улыбка.
Только на этот раз в ней появилось нечто совершенно непривычное.
Просьба.
Я открыла дверь и пригласила их войти.
Поставила греться чайник, достала три чашки.
Все они были из разных сервизов, потому что одинаковых у меня попросту не имелось.
— Надюш, — первым заговорил Алексей. — До меня тут информация дошла насчёт Заводской. Говорят, там очень серьёзные суммы выплачивают.
— Говорят.
— И сколько тебе предлагают?
Я опустила взгляд на его руки, лежавшие на моём кухонном столе.
Широкие ладони, сильные пальцы.
Точь-в-точь как у отца.
— Пять миллионов восемьсот сорок тысяч гривен.
Марина мгновенно вцепилась в запястье мужа.
Алексей судорожно сглотнул.
— Но это же почти втрое дороже квартиры!
— Даже немного больше, чем втрое.
В этот момент щёлкнул выключившийся чайник.
Я спокойно разлила кипяток по чашкам и опустила в каждую чайный пакетик.
Руки оставались совершенно неподвижными.
Меня саму удивляло собственное спокойствие.
— Надь, послушай меня, — брат подался вперёд. — У меня есть предложение. Давай сделаем так: я переоформляю на тебя квартиру на Соборности. А ты выплачиваешь мне компенсацию за гараж. Не всю сумму, конечно, определённую часть. Чтобы всё получилось справедливо.
— Справедливо, значит, — медленно повторила я.
— Ну конечно. Отец ведь не мог предвидеть, что всё настолько изменится. Если бы он знал, то наверняка разделил бы имущество поровну.
— Когда тебе по завещанию досталась квартира, ты предлагал поделиться ею со мной?
— Ну так это же квартира! А здесь почти шесть миллионов!
— А когда ты продал отцовский «Запорожец» за сто тридцать тысяч, ты хотя бы гривну мне отдал?
— Не сравнивай! Это совершенно другое!
— Объясни, пожалуйста, в чём именно разница.
В разговор немедленно вмешалась Марина.
Её голос снова зазвучал спокойно и уверенно, словно все эти аргументы она заранее несколько раз отрепетировала.
— Надежда, зачем постоянно возвращаться к старым обидам? Мы ведь сейчас говорим о справедливом решении. Ваш отец распределял наследство, не зная, что произойдёт в будущем. Но обстоятельства изменились. Разве не разумно пересмотреть прежние договорённости?
Я ничего не ответила.
Просто поднялась из-за стола, прошла в комнату и через минуту вернулась с картонным тубусом.
Достала старый чертёж и развернула его прямо на кухонном столе, между чашками с чаем.
— Посмотри внимательно, Лёша. Две тысячи девятый год. И почерк отцовский.
Алексей наклонился над калькой.
Несколько долгих мгновений он изучал нарисованные жилые кварталы, здание школы, зелёный прямоугольник сквера.
Потом его взгляд остановился на надписи внизу.
Я заметила, как едва заметно шевельнулись его губы.
Он беззвучно прочитал два слова:
«Наденьке. Потерпи».
Алексей медленно выпрямился.
Но так ничего и не произнёс.
— Он всё знал, — тихо сказала я. — Тринадцать лет знал о будущем строительстве. И никому ничего не рассказывал. Ни тебе, ни мне. Потому что, если бы ты узнал об этом раньше, то навещал бы его вовсе не три раза за четыре года. Ты бы каждый день приезжал. И отец это тоже прекрасно понимал.