Весь этот день Виктория терпела и молчала. Молчала с той самой минуты, когда утром открыла дверь и увидела чемоданы. Молчала, пока грязная обувь валялась в прихожей, пока её холодильник переставляли по чужому вкусу, пока обсуждали её занавески, посуду, борщ и хозяйственные навыки. Но сейчас что-то внутри наконец окончательно переломилось. Она аккуратно поставила чашку на стол, так что блюдце тонко звякнуло, выпрямилась и заговорила. Не громко. Наоборот — заметно тише остальных, и именно поэтому каждое слово прозвучало особенно отчётливо:
— Эта квартира принадлежит лично мне. Я купила её три года назад, ещё до свадьбы, на собственные деньги. Собственник в документах тоже я. Бумаги лежат в шкафу, при необходимости могу достать и показать. Я не против, чтобы вы погостили несколько дней. Но постоянно жить здесь впятером на пятидесяти квадратных метрах я не буду. Если вам действительно нужно временное жильё, пока вы решаете, куда переехать после продажи дома, я готова оплатить вам съёмную квартиру где-нибудь рядом. На этом вопрос считаю закрытым.
Комната моментально погрузилась в тяжёлую тишину. Она была почти ощутимой, как неподвижный воздух перед сильной грозой. Маргарита Ивановна резко всплеснула руками и едва не выронила полотенце, которое всё ещё продолжала держать. Лицо Петра Семёновича налилось багровым цветом, особенно шея над расстёгнутым воротником. Фёдор с силой ударил кулаком по столешнице — чашки подпрыгнули, а чай расплескался по скатерти большим тёмным пятном.
— Мы вообще-то думали, что после свадьбы эта квартира станет общей! — возмущённо заявили родственники мужа, услышав категорический отказ.
Маргарита Ивановна моментально перешла на крик. Она заявила, что растила единственного сына вовсе не для того, чтобы после женитьбы он чувствовал себя квартирантом в чужом доме. Вспоминала, как всю жизнь работала, отказывала себе во всём ради семьи, а теперь какая-то невестка тычет ей в лицо квадратными метрами и разговаривает так, словно перед ней нищая попрошайка. Виктория в одно мгновение превратилась в бессердечную городскую эгоистку, которой важны только документы, деньги и личная собственность, а родственники мужа будто вообще ничего для неё не значат.
Пётр Семёнович тоже не собирался отступать. Он тяжело бил ладонью по столу и рассказывал, как в его молодости всё было совершенно иначе. Жена, по его словам, приносила зарплату в дом до последней копейки, отдавала деньги мужу и никогда не позволяла себе спорить со старшими. А нынешние женщины, возмущался он, совсем распустились: никакого уважения, никаких семейных правил, каждый думает лишь о себе. Фёдор охотно поддерживал каждую фразу. Он упрекал Викторию в высокомерии, говорил, что мериться недвижимостью с собственной роднёй — это уже предел, и повторял, что такое поведение должно быть стыдно даже вспоминать.
Маргарита Ивановна, всё больше распаляясь от собственных слов, вскоре окончательно перешла границу. Теперь её уже интересовала не квартира. Она язвительно заметила, что прошёл целый месяц после свадьбы, а в доме до сих пор даже разговоров о будущем ребёнке не слышно. Потом добавила, что невестку такую — упрямую, несговорчивую, да ещё, возможно, и неспособную родить — при желании несложно заменить на другую. Более молодую, более покладистую и лучше понимающую, что значит настоящая семья.
Лев всё это время находился рядом. Он стоял, опустив голову, и почему-то очень внимательно рассматривал узор на скатерти. Молчал. Лишь однажды тихо, почти беззвучно произнёс:
— Мам, ну хватит уже…
В его голосе не было ни твёрдости, ни возмущения, ни попытки действительно остановить происходящее. Скорее так просят человека перестать накладывать ещё одну порцию за столом, чем защищают собственную жену, которую оскорбляют в её квартире. И именно эта нерешительность мужа оказалась для Виктории болезненнее всех выкриков его родственников. Даже оскорбительнее намёка на бесплодие. Чужую злость ещё можно пропустить мимо себя, забыть, объяснить эмоциями. А молчание самого близкого человека в момент, когда он обязан хотя бы сказать, что подобные слова недопустимы, забыть гораздо труднее.
Виктория медленно расправила плечи, скрестила руки на груди и спокойно посмотрела свекрови прямо в глаза. Голос у неё оставался ровным, и теперь в нём не чувствовалось даже малейшей дрожи:
— Собственником квартиры являюсь я, и этот вопрос больше обсуждаться не будет. У вас есть один час, чтобы собрать вещи. Если через час чемоданы останутся здесь, я позвоню участковому. И тогда продолжать разговор придётся уже не со мной.
Маргарита Ивановна буквально взвизгнула от возмущения. Она схватила Льва за рукав и резко потянула сына к себе настолько сильно, что он едва удержался на ногах.
— Тогда выбирай! Либо мы, либо она! Другого варианта нет!
Лев не ответил. Он молчал слишком долго. Настолько долго, что сама эта пауза постепенно превратилась в ответ, хотя вслух он так ничего и не произнёс. Муж переводил взгляд с матери на Викторию, затем снова на мать, словно отчаянно пытался найти какой-то третий путь, которого в сложившейся ситуации уже просто не существовало.