Щека Геннадия Петровича едва заметно дёрнулась.
Эту картину он представлять не хотел.
Но воображение уже всё нарисовало без его разрешения.
Мокрая Рыжуля сидит на холодной земле.
Люди проходят мимо.
А в её огромных глазах медленно умирает надежда.
И он, Геннадий Петрович Лаптев, начальник транспортного отдела и уважаемый человек, стоит рядом и смотрит, как эта надежда исчезает.
— Да не зверь же я, Тамара, — хрипло сказал он.
— Конечно, не зверь, Гена. Я знаю. Ты просто сам запутался.
Будто почувствовав, что сейчас на кухне решается что-то очень важное, Рыжуля появилась в дверях.
Она остановилась на пороге и переводила взгляд с Тамары Васильевны на Геннадия Петровича.
Хвост не двигался.
Висел неподвижно, точно остановившийся маятник.
Рыжуля словно ждала решения.
Геннадий Петрович посмотрел на неё.
И на этот раз посмотрел по-настоящему.
Не как на источник шерсти.
Не как на помеху.
Не как на виновницу семейной войны.
Перед ним стояла живая собака.
Большая.
Рыжая.
С выразительной мордой и глазами, в которых одновременно были страх, надежда и безграничная готовность привязаться к человеку, если тот позволит ей это сделать.
Геннадий Петрович долго молчал.
Потом негромко сказал:
— Вот ведь дура рыжая… Иди сюда.
И голос у него неожиданно стал тёплым.
Рыжуля двинулась к нему.
Очень медленно.
Осторожно.
Будто до конца не верила, что зовут именно её.
Геннадий Петрович протянул руку и положил ладонь ей на голову.
Собака застыла.
Через несколько секунд она осмелела, подошла ближе, а затем легла возле его ног и положила морду на ботинок — тот самый, который всего час назад Тамара Васильевна старательно натирала до блеска.
Геннадий Петрович смотрел вниз и чувствовал, как внутри что-то меняется.
В груди одновременно стало тесно и тепло.
Словно начал развязываться узел, который он сам много лет назад завязал внутри себя, а потом постоянно затягивал всё туже и туже, пока не начал болеть.
Тамара Васильевна сидела неподвижно.
Она боялась нарушить этот момент.
Будто через открытую форточку в комнату случайно залетела редкая птица, и теперь нужно было замереть, чтобы не спугнуть её.
— Ладно, — сказал наконец Геннадий Петрович. — Ладно.
— Что именно ладно? — осторожно спросила жена.
— Остаётся. Но! — он сразу поднял указательный палец. — У меня условия! Валик для одежды всегда лежит возле двери. Чтобы я перед работой мог нормально почиститься. На кухню собаку не пускать. На моё кресло — тоже. И вообще…
— Хорошо, Гена.
— И шерсть чтобы…
— Буду чаще пылесосить.
— Каждый день!
— Хорошо. Каждый день.
Геннадий Петрович посмотрел на жену.
На знакомое до мельчайших подробностей лицо.
За годы оно немного изменилось.
Возле глаз появились морщинки, которых раньше не было.
И вдруг Геннадий Петрович понял простую вещь, до которой почему-то не додумался раньше.
Никуда он отсюда не уйдёт.
Ни в понедельник.
Ни во вторник.
И даже если представить какую-то другую жизнь — всё равно никуда.
Потому что этот дом — со старыми часами на стене, запахом борща, Настиным смехом из комнаты и огромной рыжей собакой, лежащей сейчас возле его ног, — уже давно стал частью его самого.
Без всего этого он уже не Геннадий Петрович Лаптев.
А просто пожилой мужчина в чужой однокомнатной квартире, который даже не знает, где там лучше поставить чайник.
— Тамар, — сказал он, — борщ ещё горячий?
Тамара Васильевна поднялась, поставила кастрюлю на плиту и включила огонь.
К мужу она стояла спиной.
Плечи у неё тихонько дрожали.
То ли она смеялась.
То ли плакала.
А может, делала и то и другое одновременно.
Потому что иногда между смехом и слезами действительно невозможно провести чёткую границу.
Из комнаты вышла Настя.
Она увидела отца за столом, Рыжулю возле его ног и мать у плиты.
Объяснять ничего не потребовалось.
Настя спокойно села напротив.
— Пап, — сказала она, — кстати, Рыжуля ещё хороший сторож. Если ночью кто-то возле подъезда шумит, она сразу лает. Можно считать, что у нас теперь бесплатная охрана.
— Вот лай мне ещё меньше нужен, — проворчал Геннадий Петрович, но злости в его голосе уже не было. — Соседи жаловаться станут.
— Это те самые соседи, которые музыку до двух ночи включают? Ничего. Теперь и они немного потерпят.
Геннадий Петрович тихо хмыкнул.
Под столом Рыжуля переложила морду с одного его ботинка на другой и довольно закрыла глаза.
Борщ был горячим, наваристым, именно таким, какой Геннадий Петрович любил больше всего.
Тамара Васильевна всегда умела готовить его именно так.
Геннадий Петрович ел и чувствовал, как мир постепенно становится на прежнее место.
Словно разбитую тарелку всё-таки удалось склеить.
Трещины остались.
Их было видно.
Но сама тарелка снова держалась.
— Тамар, — сказал он, доедая ужин, — хозяину той квартиры я завтра всё-таки позвоню. Скажу, что не буду снимать. Неловко перед человеком, я ведь обещал.