— Конечно, Гена, — кивнула она. — Позвони.
Встав из-за стола, Геннадий Петрович прошёл мимо Рыжули и будто случайно снова провёл рукой по её голове.
А потом почесал за ухом.
Рыжуля тут же забарабанила хвостом по полу.
— Ненормальная, — пробормотал Геннадий Петрович.
Но прозвучало это совсем не зло.
Примерно так люди иногда произносят «доброе утро», если утро действительно получилось хорошим.
В понедельник Геннадий Петрович снова собирался на работу в костюме.
На тумбочке возле входа уже лежал новый валик для одежды.
Он тщательно прошёлся им по брюкам, затем очистил рукава и лацканы.
Ни одной рыжей шерстинки.
Тамара Васильевна с утра успела дважды пропылесосить квартиру.
Пол в прихожей сиял.
— Молодец, — сказал Геннадий Петрович.
И сам удивился.
Он вдруг понял, что очень давно не говорил жене ничего подобного.
Рыжуля сидела у двери и наблюдала за ним.
Тёплые карие глаза с золотистыми крапинками смотрели на Геннадия Петровича так, будто собака хотела сказать:
«Я знала. Я с самого начала знала, что ты хороший».
Геннадий Петрович наклонился и потрепал её по голове.
— Жди меня. Вечером вернусь.
Рыжуля махнула хвостом.
Он вышел.
Дверь закрылась.
Тамара Васильевна осталась в прихожей вместе с Рыжулей.
Они смотрели на закрытую дверь — женщина и собака, каждая из которых прекрасно знала, что значит ждать возвращения того, кто тебе дорог.
Вечером Геннадий Петрович вернулся с работы с пакетом.
Из него торчало что-то ярко-красное и резиновое.
— А это что? — спросила Тамара Васильевна.
— Мячик, — буркнул муж, старательно не встречаясь с ней глазами. — Для собаки. В зоомагазине купил. Я просто мимо проходил. Решил зайти. Случайно.
Он достал красный резиновый мячик и бросил на пол.
Рыжуля моментально вскочила, догнала игрушку, подхватила зубами и принесла обратно, аккуратно положив возле ног Геннадия Петровича.
Он бросил ещё раз.
Рыжуля опять принесла.
Геннадий Петрович запустил мяч в третий раз.
И тогда Тамара Васильевна впервые за последние недели увидела улыбку на лице мужа.
Не ироничную усмешку.
Не недовольную кривую гримасу.
Настоящую.
Открытую.
Почти мальчишескую.
Морщины на его лбу словно разгладились, а глаза вдруг стали такими, какими Тамара Васильевна запомнила их тридцать два года назад — в тот вечер, когда Геннадий Петрович подошёл к ней на заводской вечеринке и впервые пригласил потанцевать.
Настя выглянула из комнаты.
Увидела отца, играющего с Рыжулей, и ничего не сказала.
Тихо прикрыла дверь, достала телефон и набрала брата.
— Мишка, — прошептала она, — всё нормально. Батя Рыжуле мячик купил.
— Какой мячик? — не сразу понял брат.
— Самый обычный. Красный. Резиновый. Ты что, не понимаешь? Всё. Мир подписан. Война закончилась.
Мишка несколько секунд молчал.
— Ну и слава богу.
На этом разговор закончился.
А шестидесятидвухлетний Геннадий Петрович Лаптев — начальник транспортного отдела, серьёзный мужчина, хозяин дома и ещё совсем недавно непримиримый противник всего большого, рыжего и лохматого — сидел прямо на полу в прихожей, бросал собаке красный мяч и смеялся.
Рыжуля бегала туда-сюда, громко цокая когтями по паркету.
По пути зацепила вешалку.
Потом свалила зонтик.
Следом куда-то улетели Тамарины домашние тапочки.
Но Геннадий Петрович не ругался.
Ни из-за шерсти.
Ни из-за шума.
Ни из-за самой жизни.
Иногда человеку нужно почти уйти из собственного дома, чтобы наконец понять, насколько сильно он к нему привязан.
А иногда, чтобы снова почувствовать себя нужным, достаточно всего одной большой рыжей собаки с огромными доверчивыми глазами.
Собаки, которая просто ляжет у твоих ног и не станет ничего просить.
Кроме одного.
Разрешения остаться.