— Может, обычная мышка?
— Крыса, — уверенно заявил Геннадий Петрович. — Я мышь от крысы отличу. Тридцать лет на заводе, знаешь ли, не зря отработал.
Тамара Васильевна промолчала.
Ей очень хотелось сказать: «Гена, перестань. Никуда не переезжай. Оставайся дома».
Но она понимала: стоит ей это произнести — и получится, что она опять уступила.
Значит, муж снова убедится, что может поставить условие, пригрозить уходом, а она обязана согласиться только ради того, чтобы удержать его.
А Тамара Васильевна устала уступать.
Она делала это все тридцать два года супружеской жизни.
В больших вопросах.
В мелочах.
В том, что было для неё действительно важно.
И даже в том, что сначала казалось пустяком.
Она уступила, когда Геннадий Петрович не хотел второго ребёнка. В итоге Настя родилась якобы «случайно», хотя Тамара Васильевна всегда считала эту случайность одним из лучших подарков своей судьбы.
Она уступила, когда муж не захотел переезжать в квартиру, которую когда-то предложили от работы её матери.
Уступила и тогда, когда после декрета собиралась вернуться на работу, а Геннадий Петрович сказал:
— Зачем тебе работать? Я и сам достаточно получаю.
Но теперь, в истории с Рыжулей, уступать она не собиралась.
И дело заключалось уже вовсе не в том, что собака якобы была важнее мужа.
Теперь вопрос стоял иначе.
Имеет ли сама Тамара Васильевна хоть какое-то право решать, как будет устроена её жизнь в собственном доме?
Или вся её роль действительно сводится к борщу, чистым рубашкам и спокойствию мужа?
Главный разговор случился в субботу.
Геннадий Петрович вернулся с очередного просмотра квартиры, вошёл на кухню, сел за стол и долго молчал.
Тамара Васильевна поставила перед ним горячий борщ и положила рядом ломоть хлеба.
Но муж к тарелке не притронулся.
— Нашёл, — наконец сказал он.
— Что нашёл?
— Квартиру. Однокомнатную. С мебелью. Десять тысяч в месяц. Хозяин адекватный вроде. В понедельник могу заехать.
Тамара Васильевна медленно села напротив.
Ноги неожиданно стали ватными.
Такое чувство она испытывала всего однажды — когда много лет назад ей позвонили из больницы и сообщили, что мать упала.
— В понедельник? — тихо переспросила она.
— В понедельник.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.
Тридцать два года семейной жизни вдруг представились Тамаре Васильевне длинным коридором, по которому они всё это время шли рядом.
А теперь этот коридор разделился на два.
И почему-то в конце каждого пути виделась стена.
— Гена, — голос Тамары Васильевны дрогнул, — ты правда уйдёшь? Из-за Рыжули?
— Не из-за Рыжули, — ответил Геннадий Петрович.
Его голос тоже слегка дрогнул, словно натянутый провод на сильном ветру.
— Тогда почему?
— Потому что меня здесь никто не слышит. Я тридцать два года работаю, обеспечиваю всех, стараюсь. Потом дочь просто приходит домой с собакой — и всё. Моё мнение никого не интересует. Я кто вообще в этом доме? Мебель? Кошелёк? Человек, который должен за всё платить и ничего не говорить?
Тамара Васильевна не стала перебивать.
Она слушала мужа и вдруг впервые за последние недели услышала за его грубостью и ультиматумами что-то другое.
Не каприз.
Не злость.
Обида.
Настоящая, глубокая обида взрослого мужчины, которому начало казаться, что в собственной семье он постепенно превращается в лишнего человека.
— Гена, — мягко сказала жена, — ты не мебель. И не кошелёк.
— Тогда кто?
— Мой муж.
— Муж, которого постоянно ставят перед фактом. Привели собаку — живи. Костюм в шерсти — молчи. Всё терпишь и даже слова сказать не можешь.
Тамара Васильевна поднялась со стула, подошла к мужу и села рядом.
Взяла его за руку.
Ладонь у Геннадия Петровича была большая, тяжёлая, пальцы грубые. В ней чувствовалась привычная сила, но сейчас рядом с этой силой появилась какая-то совершенно непривычная растерянность.
— Ты прав, — сказала Тамара Васильевна. — Мы действительно неправильно поступили, когда ничего у тебя не спросили. Настя привела Рыжулю домой, а мы должны были сначала всё обсудить вместе. Здесь я виновата.
Геннадий Петрович удивлённо поднял на неё глаза.
За тридцать два года семейной жизни Тамара Васильевна признавала, что неправа, наверное, всего несколько раз.
И каждый такой случай он прекрасно помнил.
— Но ты тоже неправ, Гена, — продолжила она. — Потому что ты не разговариваешь. Ты сразу приказываешь: «Выбросить». Потом начинаешь ставить условия: «Или собака, или я». Разве это разговор? Нет. Это приказ. А я не твоя подчинённая. Я твоя жена.
Геннадий Петрович ничего не ответил.
— И знаешь, что обиднее всего? — Тамара Васильевна крепче сжала его ладонь. — За все эти недели ты ни разу нормально к Рыжуле не подошёл. Не погладил её. В глаза толком не посмотрел. Ты видел вообще, какие у неё глаза? Она жила на улице. Её кто-то бросил. Может быть, с ней раньше плохо обращались. Она почти перестала доверять людям, а потом понемногу начала верить нам. И теперь ты хочешь, чтобы мы снова её выгнали? Чтобы она опять сидела под дождём на асфальте и смотрела вслед прохожим?