Она приблизилась к хозяйке, села рядом и осторожно положила морду ей на колени. Затем тихо заскулила.
Рыжуля всегда чувствовала, когда кому-то плохо.
Наверное, собаки вообще обладают странным талантом улавливать чужую боль. Они словно живые приборы, которым не нужны ни инструкции, ни провода, ни батарейки, потому что работают они исключительно благодаря любви.
Настя узнала о газете вечером.
— Ну и пусть съезжает, — жёстко сказала она. — Может, это даже к лучшему. Ты думаешь, он реально куда-нибудь переедет? Никогда. Без тебя он и недели нормально не протянет. Кто борщ будет варить? Кто рубашки гладить? Кто будет вечерами слушать, как он час рассказывает, какой у него начальник идиот?
— Настя, не говори так.
— Мам, зато это правда. Он тебя шантажирует. И делает это всю жизнь. Вечно одно и то же: «Будет по-моему, иначе уйду». А ты каждый раз пугаешься. И каждый раз уступаешь.
Тамара Васильевна не стала спорить.
Потому что понимала: в словах дочери было слишком много правды.
И от этого становилось ещё больнее.
Одно дело — самой годами чувствовать несправедливость.
Совсем другое — однажды услышать её вслух, сидя под яркой кухонной лампой и слушая монотонное тиканье настенных часов.
Геннадий Петрович тем временем действительно начал звонить по объявлениям.
И делал это подчёркнуто открыто.
Садился в кресло в гостиной и разговаривал громко и разборчиво, чтобы его слышали из любой комнаты.
— Добрый вечер. Я по объявлению. Однокомнатная квартира? Мебель есть? Стиральная машина имеется? Понятно… А кухня сколько метров? Шесть? Маленькая… Хорошо, я подумаю.
Тамара Васильевна в это время мыла посуду.
Руки у неё дрожали.
В какой-то момент из пальцев выскользнула любимая тарелка с голубыми цветами.
Она упала и раскололась на три больших части.
Тамара Васильевна молча подняла осколки, завернула в старую газету и отнесла в мусорное ведро.
Плакать не стала.
Все слёзы она уже выплакала вчера.
Геннадий Петрович посмотрел три квартиры.
Первая оказалась на первом этаже. Окна выходили прямо на мусорные баки, а внутри пахло так, будто прежний квартирант разводил коз.
Вторая была намного приличнее, но хозяйка — энергичная семидесятилетняя женщина — назвала такую сумму, что Геннадий Петрович лишь крякнул и молча распрощался.
Третья квартира действительно понравилась.
Чистая.
Светлая.
С балконом и видом на парк.
Казалось бы, именно то, что ему нужно.
Но вдруг Геннадий Петрович представил, как вечером откроет дверь и войдёт сюда один.
Не будет Тамариного борща.
Не будет слышно Настиного смеха из комнаты.
Не станут тикать старые часы на кухне.
А в воскресенье утром никто не наполнит квартиру запахом свежей выпечки.
И Геннадию Петровичу внезапно стало плохо.
Не просто грустно.
Плохо физически, будто в комнате резко стало нечем дышать.
Домой он вернулся мрачнее обычного.
В коридоре его, как всегда, встретила Рыжуля.
Она радостно завиляла хвостом и осторожно ткнулась холодным носом в его ладонь.
Геннадий Петрович машинально почесал её за ухом.
И тут же резко убрал руку, словно прикоснулся к чему-то горячему.
Оглянулся.
Никто ли не увидел?
Никто.
Он прошёл в комнату и плотно закрыл дверь.
Но Рыжуля всё заметила.
И после этого хвост у неё стал двигаться чуточку веселее.
А напряжение в семье Лаптевых — именно такую фамилию носил Геннадий Петрович, словно она специально подходила его тяжёлому, обстоятельному характеру, — тем временем становилось всё сильнее.
Однажды позвонил сын Мишка. Он жил далеко от родителей.
Узнав, что происходит дома, он добрых полчаса кричал в трубку, по очереди ругая то отца, то мать.
— Батя, ты вообще нормальный? — возмущался он. — Из-за собаки семью разваливать? Да вы оба с ума сошли! Мам, ну отдай уже эту собаку, зачем себе жизнь портить? Батя, не ори! Мам, ну серьёзно…
— Мишенька, — тихо сказала Тамара Васильевна, — ты лучше сам приезжай и посмотри на Рыжулю. Один раз увидишь её — и поймёшь.
— Мам, у меня работа! Мне некогда ехать через полстраны ради собаки!
Настя забрала трубку.
— Тогда не вмешивайся, — сказала она брату. — Сам родителям звонишь раз в месяц, а советы даёшь первым. Приедешь — тогда и будешь рассуждать.
Мишка первым завершил звонок.
Но примерно через час перезвонил и извинился.
Потом попросил передать трубку отцу и долго говорил с ним отдельно — на этот раз без крика, очень серьёзно и тихо.
О чём они разговаривали, Тамара Васильевна не знала.
Только после беседы с сыном Геннадий Петрович стал ещё более задумчивым.
Дни шли.
Геннадий Петрович всё ещё просматривал объявления, но прежней решительности уже не было. Звонил всё реже, а ездить на просмотры ему явно перестало хотеться.
Однажды вернулся после очередной поездки и мрачно сообщил:
— Там крысы.
— Где крысы? — не поняла Тамара Васильевна.
— В квартире. Хозяин уверяет, что их нет. А я сам видел, как в углу что-то серое промчалось.