— При том. Когда он родился, ты три ночи не мог нормально спать из-за его крика. Тогда ты тоже заявил: «Или он перестаёт орать, или я ухожу». Ну и что? Ушёл?
— Это совершенно другое!
— А когда Настя в десятом классе покрасила одну прядь волос в синий цвет, ты опять собирался уйти. Потом то же самое говорил, когда я переставила мамину швейную машинку на балкон. Потом — когда наш кот Василий разодрал обои в прихожей. Гена, ты примерно раз в три года собираешься покинуть семью. Уже почти по расписанию. Может, тебе карту постоянного клиента завести? Каждый десятый уход — бесплатно.
Геннадий Петрович открыл рот, затем закрыл, потом снова открыл.
В этот момент он напоминал рыбу, неожиданно оказавшуюся на берегу и никак не понимающую, почему вокруг так много воздуха и совсем нет воды.
— Я сейчас не шучу, Тамара, — сказал он уже тише.
В его голосе появилась та самая низкая нота, которую жена знала слишком хорошо. Обычно она означала, что Геннадий Петрович действительно настроен серьёзно.
— И я тоже не шучу, — спокойно ответила Тамара Васильевна. — Рыжулю на улицу я не выброшу.
Они замолчали.
Из коридора послышался тяжёлый собачий вздох. Видимо, Рыжуля почувствовала, что громкие голоса стихли и можно немного расслабиться.
В тот вечер Геннадий Петрович никуда не ушёл.
На следующий день тоже.
Но после этого разговора в доме что-то изменилось. Между супругами поселилась особая тишина — та самая, что возникает между двумя грозами, когда первая уже отгремела, а вторая ещё собирается где-то за горизонтом. Воздух кажется густым, тяжёлым и вязким, словно мокрая вата.
Геннадий Петрович перестал разговаривать с женой.
Он не хлопал дверями, не устраивал демонстративных сцен.
Просто замолчал.
Утром выходил из спальни, молча пил чай и отправлялся на работу. Вечером возвращался, ужинал и занимался своими делами, не произнося ни слова.
Рыжулю он словно перестал замечать. Обходил её так же, как обходил бы большую тумбу, случайно поставленную посреди коридора.
Сама Рыжуля либо действительно ничего не замечала, либо очень убедительно делала вид. Она продолжала встречать Геннадия Петровича у двери, радостно виляла хвостом и тянулась лизнуть руку.
Он быстро убирал ладонь и проходил дальше.
Тамара Васильевна переживала происходящее молча.
Она прекрасно знала характер мужа. Если Геннадий Петрович обижался, молчание могло продолжаться неделями. Однажды они поссорились из-за отпуска: он хотел ехать на рыбалку, она собиралась навестить мать. Тогда он не разговаривал двадцать три дня.
Тамара Васильевна специально считала.
Настя относилась к отцовскому бойкоту совсем иначе.
Она злилась.
— Мам, ну это ненормально, — говорила дочь, когда отец уходил на работу. — Взрослый мужчина устраивает семье молчанку из-за собаки! Ему шестьдесят два года!
— Не трогай отца, — отвечала Тамара Васильевна, хотя в глубине души была согласна почти с каждым Настиным словом.
— Мам, он настоящий эгоист. Всю жизнь таким был. Ему до других нет дела, если это не касается его самого. Рыжуля, видите ли, мешает! А то, что он тридцать лет каждые выходные ездит на рыбалку и оставляет тебя дома одну, ничего? То, что за все годы ни разу не свозил тебя нормально на море, тоже нормально? У него только караси, лещи и удочки!
— Настя, хватит. Твой отец хороший человек. Просто очень упрямый.
— Мам, упрямство — это когда человек стоит за тем, что считает правильным. А когда человек из-за собачьей шерсти всю семью терроризирует — это уже не упрямство. Это глупость.
Тамара Васильевна только тяжело вздыхала и шла к Рыжуле.
Собака тут же устраивала голову на её коленях и смотрела снизу вверх спокойными, преданными глазами, в которых не было ни капли обиды.
И Тамаре Васильевне становилось одновременно легче и ещё тяжелее.
Через две недели молчания Геннадий Петрович выдвинул новый ультиматум.
Однажды вечером он пришёл на кухню и положил перед женой аккуратно сложенную газету. Внутри красным маркером были обведены объявления об аренде квартир.
— Буду искать себе жильё, — сообщил он.
Тамара Васильевна сперва посмотрела на газету, затем на мужа.
— Гена, ты правда это серьёзно?
— Абсолютно. Завтра начну звонить. Как только найду нормальную квартиру — перееду. Если тебе собака дороже мужа, значит, живи с собакой.
После этих слов он развернулся и вышел.
Тамара Васильевна медленно раскрыла газету.
Объявления были обведены аккуратными, почти одинаковыми кругами. Стало ясно, что муж занимался этим не сгоряча.
Рядом с некоторыми предложениями он оставил небольшие пометки:
«далеко от завода»,
«слишком дорого»,
«без мебели».
То есть Геннадий Петрович действительно готовился к переезду.
Тамара Васильевна положила газету на стол, сняла очки и заплакала.
Не громко.
Без всхлипов.
Она просто сидела, а слёзы одна за другой падали на бумагу и постепенно размывали красные кружки вокруг объявлений.
Из коридора пришла Рыжуля.