Ирина проснулась от едва слышного шуршания в шкафу. За окном ещё стояла темнота, Варя спала в соседней комнате, а Павел, открыв дверцу, аккуратно складывал в дорожную сумку костюм. Он двигался слишком осторожно: не зажёг свет, не задел плечики, не хлопнул дверцей. И именно из-за этой осторожности каждый звук казался особенно громким.
Ирина не сразу приподнялась. Живот уже тяжело тянул вниз, любое движение давалось с усилием, а поясница болела третий день подряд. На последнем приёме врач предупредил, что роды могут начаться в любой момент, и обменная карта теперь лежала на тумбочке рядом с телефоном. Павел прекрасно это знал. Он сам отвозил её к врачу и кивал так серьёзно, будто записывал каждое слово не в голову, а прямо в совесть.
— Ты куда собрался? — спросила Ирина.
Павел вздрогнул, но повернулся не сразу. Сначала сложил рубашку, разгладил воротник ладонью, прикрыл сумку наполовину и только после этого посмотрел на жену. Он был гладко выбрит, причёсан, уже в брюках от костюма. Так не выглядят люди, которые просто выбежали за хлебом.
— Мне нужно уехать, — ответил он. — К Олесе на свадьбу. У них всё окончательно решилось.
Ирина села на кровати, поддерживая живот рукой. О свадьбе Павловой сестры говорили давно, но сам он ни разу не сказал, что собирается ехать. Наоборот, последние недели уходил от этой темы и только повторял: «Не волнуйся, тебе сейчас нельзя нервничать».
— Ты правда хочешь уехать за день до моих родов?
— Ира, не начинай. Там без меня никак.
Эти слова она слышала уже не впервые. Павел часто говорил так, когда дело касалось его матери или сестры. Без него, конечно же, нельзя было передвинуть шкаф, встретить мастера, отвезти Раису Степановну на базар или забрать Олесю с примерки. Дома он мог и продукты купить, и Варю уложить, и посуду вымыть, когда Ирина выбивалась из сил. Но рядом с матерью он будто снова становился мальчиком, который жил под её строгим взглядом и боялся ослушаться.
Раиса Степановна и Олеся приняли Ирину ровно настолько, насколько требовали приличия. За общим столом улыбались, при соседях называли дочкой, но стоило Павлу выйти из комнаты, как разговоры сразу становились колючими. Однажды, когда Варе было четыре года, свекровь с Олесей оставили девочку у себя на пару часов, а потом та вернулась притихшая и спросила, правда ли мама не любит папиных родственников. С тех пор Ирина больше не отпускала дочь к ним одну.
Когда Олеся познакомилась с Тимуром, всё стало ещё хуже. Он был обеспеченным, спокойным мужчиной из семьи, где ценили деньги, репутацию и внешний вид. Олеся внезапно решила, что теперь принадлежит к другому кругу. На семейных встречах она демонстрировала новые вещи, рассказывала о дорогой свадьбе и о будущей жизни, где «всё будет как у нормальных людей». Раиса Степановна слушала дочь с таким выражением лица, словно вся их семья разом поднялась на ступень выше.
За две недели до свадьбы они пришли к Ирине без предупреждения. Варя тогда кашляла, Ирина почти не спала, на кухонном столе стояли детские лекарства, недопитый чай и тарелка с сухарями. Олеся прошла на кухню, сняла перчатки и вдруг вспомнила про Иринин ореховый рулет.
— Ты же делала его на Варин день рождения, — сказала она почти ласково. — Мама Тимура обожает домашнюю выпечку. Испеки нам два рулета к воскресенью. И ещё творожные кольца, если тебе несложно.
Ирина посмотрела сначала на неё, потом на свекровь. Та сидела с таким видом, будто просьба уже давно утверждена.
— Я не смогу. Мне тяжело долго стоять.
— Ты же дома, — заметила Раиса Степановна. — Не на работе.
— Я дома с ребёнком и на последнем месяце беременности.
Олеся сжала губы, но тут же снова улыбнулась.
— Мы просто хотели, чтобы ты помогла семье. Там будет ужин с роднёй Тимура. Все интересовались домашней кухней, а я сказала, что у нас это умеют.
— У нас? — переспросила Ирина. — А меня на этот ужин приглашали?
Мать и дочь обменялись взглядами. Ответ стал ясен ещё до того, как они что-то произнесли.
— Тебе сейчас неудобно, — сказала Раиса Степановна. — Чужие люди, суета. Мы тебя, можно сказать, бережём.
— Беречь — это не просить меня готовить то, что Олеся потом выдаст за своё.
Олеся ушла уже без всякой ласковости, бросив на пороге, что Павел обязательно узнает, как жена относится к его родным. Вечером Павел действительно завёл разговор. Но не спросил, как Ирина себя чувствует, а начал объяснять, что сестре очень важно произвести хорошее впечатление. Ирина слушала и всё отчётливее понимала: он не видит главного. Или видит, но не решается признать.
В воскресенье она ничего не испекла. После третьего звонка Олеси выключила телефон и провела день с Варей в комнате. Девочка наклеивала картинки в альбом, прикладывала ладошку к маминому животу и спрашивала, слышит ли братик её голос. Ирина отвечала, что слышит. В тот вечер ей было спокойно: она не стала частью чужой лжи.