— Значит, кто-то звонит с его телефона. Или сбой сети. Такое тоже бывает.
— Его телефон у вас на хранении.
— Хранилище в другом корпусе, — произнесла она тоном, которым закрывают разговор. — Сядьте. Утром поговорите с врачом.
Я вернулась на скамейку.
Мужчина с пакетом напротив, как оказалось, не спал. Он смотрел на меня.
— Муж? — тихо спросил он.
— Да. А у вас?
— Мать. — Он сделал паузу. — Семьдесят восемь. Инфаркт.
— Сочувствую.
— И я вам. — Он помолчал. — Я слышал, что вы говорили медсестре. Про звонки.
Я промолчала.
— У меня тоже такое было, — сказал он. — Когда отец умирал. Два года назад. Я сидел в такой же больнице. И вдруг звонок с его номера. Поднял трубку — тишина.
— И что это оказалось?
— Не знаю. — Он пожал плечами. — Телефон отца был у меня в куртке. Может, случайно нажалась кнопка. Может, ещё что-то. А может, ничего.
— А он… выжил?
Мужчина опустил взгляд на пакет у своих ног.
— Нет.
Мы замолчали. В конце коридора глухо загудел лифт.
— Но он хорошим человеком был, — сказал мужчина. — До самого конца.
— Мой тоже, — неожиданно сказала я. — Он котлеты со сковородки таскал. Тайком. Думал, я не вижу.
Мужчина едва заметно улыбнулся.
— А мой отец конфеты прятал в ящик с инструментами. Диабет был. Мама ругалась.
Мы снова замолчали. Но теперь это молчание уже не казалось таким пустым.
В 4:20 я не выдержала и пошла в туалет умыться. В зеркале на меня смотрело чужое лицо — серое, измученное, с красными прожилками вокруг глаз. Волосы я собрала в хвост ещё дома, но теперь они выбились и торчали в разные стороны. Я подставила запястья под холодную воду и несколько секунд стояла с закрытыми глазами.
Двадцать два года.
Двадцать два года мы с Серёжей были женаты. Мы поженились, когда мне было двадцать шесть, а ему двадцать девять. Я тогда работала в библиотеке и была уверена, что проработаю там до старости. Он только начинал своё дело — маленькая компания из трёх человек и одного ноутбука в съёмной комнатушке. Мы жили в квартире на Нагорной, с видом на заводские трубы. Он называл это атмосферой.
Я злилась на него из-за всякой ерунды. Из-за незакрытого тюбика зубной пасты. Из-за телефона на кухонном столе во время ужина. Из-за его вечного «завтра», которое почти всегда превращалось в послезавтра. Из-за того, что он иногда смотрел в окно так, будто находился не здесь, а где-то далеко, в своих мыслях, куда мне никогда не попасть.
Мелочи. Я сердилась из-за мелочей.
Я открыла глаза и посмотрела на своё отражение.
— Сергей Михайлович, — сказала я вслух. — Ты не имеешь права умереть. Слышишь?
Зеркало молчало.
Телефон в кармане тоже.
Я вернулась в коридор.
В 6:30 пришла дневная смена. Коридор начал оживать — появились врачи, санитары, каталки, голоса. Мужчина с пакетом куда-то исчез, я даже не заметила когда. На его месте теперь сидела молодая женщина с ребёнком на руках. Они оба спали.
В 8:15 появился нейрохирург — уже другой, не тот, что был ночью. Пожилой, с тяжёлыми руками и мятым халатом.
— Лебедева?
— Я.
— Пройдёмте.
Мы вошли в маленький кабинет. Он сел за стол, я осталась стоять.
— Ночь прошла стабильно, — сказал он. — Динамика пока без выраженных изменений. Отёк мозга контролируем. Делать прогнозы рано.
— Он в сознании?
— Нет. Глубокая седация, плюс собственная кома.
— Когда он очнётся?
— Сказать сложно. Возможно, через сутки. Возможно, через неделю. Возможно, позже.
Я немного помолчала.
— Доктор, у меня странный вопрос. Ночью мне дважды звонили с номера мужа. Я понимаю, что это невозможно. Медсестра сказала, что телефон на хранении. Можно это проверить?
Он посмотрел на меня спокойно, без удивления.
— Хранилище открывается в девять. Попросите администратора, пусть проверит.
— Спасибо.
— Ещё что-то?
— Нет. То есть… ему страшно? Ему больно?
Врач впервые посмотрел на меня внимательно.
— При такой глубокой седации — нет. Он ничего не чувствует. Можно сказать, в этом есть милосердие.
Я кивнула.
— Можно к нему?
— На пять минут. Маска, бахилы — обязательно.
Реанимация оказалась меньше, чем я представляла. Шесть коек, почти все заняты. Мониторы, трубки, провода, запах — резкий, больничный, такой, от которого хочется дышать осторожно и неглубоко.
Серёжа лежал возле окна. Я узнала его по рукам — крупным, с широкими запястьями, со шрамом на указательном пальце правой руки. Он тысячу раз рассказывал, как в детстве упал с велосипеда. Лицо казалось чужим — бледное, с трубкой, пластырями, неподвижное. Но руки были его.
Я взяла его ладонь и сжала.
— Привет, — сказала я почти шёпотом. — Это я. Лена.
Монитор равномерно пикал. Ничего не изменилось.
— Я была здесь всю ночь. Ты мне звонил. Два раза. Не знаю, как тебе это удалось, но, честно говоря, я не удивлена. Ты всегда делал то, что вроде бы нельзя. Котлеты со сковородки. Конфеты в ящике… — Я вдруг поняла, что про конфеты сказал тот мужчина, и на секунду замолчала. — В общем, я здесь. Я никуда не уйду.