Илона Дмитриевна сидела возле окна и снова и снова говорила себе, что, возможно, всё случившееся даже к лучшему.
Тридцать шесть лет она отдала этому мальчику.
Сама возила его на плавание через полгорода.
Сама просиживала у кровати ночами, когда у него поднималась температура.
Сама помогала выплачивать кредит за его первую машину, потому что муж уже тогда чаще молчал, чем разговаривал, а потом совсем ушёл из жизни, так ничего толком и не сказав.
«Ну и живите теперь, как знаете, — думала она. — Я больше не стану вам мешать. Наверняка найдутся люди, которым я ещё нужна».
Вернувшись домой, она впервые за много лет не стала заводить будильник на воскресное утро.
Вадим написал около половины двенадцатого ночи:
«Мам, ты доехала?»
Она прочитала сообщение, но отвечать не стала.
Больше он не писал.
Ни на той неделе.
Ни на следующей.
Марьяна из тридцать четвёртой квартиры давно просила Илону Дмитриевну иногда помочь с детьми.
Работала она медсестрой посменно, муж уехал на заработки в Польшу, а дома оставались двое маленьких — семилетний Данилка и пятилетняя Злата.
Раньше Илона Дмитриевна всегда отказывалась.
Воскресенье принадлежало её собственным внукам, а в будние дни постоянно находились дела: то помочь подруге на даче, то сходить в поликлинику, то ещё что-нибудь.
Теперь она сама постучала в соседскую дверь.
— Марьянка, у тебя ведь в четверг ночная смена? Давай оставляй своих у меня.
Марьяна едва не расплакалась прямо на пороге.
С этого всё и началось.
Илона Дмитриевна стала забирать Злату из детского сада, Данилку — из школы, варила им суп с фрикадельками, усаживала делать уроки и проверяла прописи.
Данилка оказался упрямым.
Букву «ж» он рисовал так, что она напоминала перевёрнутого лапками вверх жука, и ужасно сердился, когда его просили переписать строчку.
Илона Дмитриевна вспомнила, как почти сорок лет назад учила Вадима.
Она накрыла мальчишескую ладонь своей рукой и медленно повела карандаш.
Получилось.
Злата называла её «баба Ила», потому что выговорить полностью «Илона» ей постоянно не хватало терпения.
Однажды Илона Дмитриевна испекла для детей медовик.
Данилка съел сразу два куска, тщательно облизал пальцы и заявил, что никогда в жизни не пробовал торта вкуснее.
Она рассмеялась.
А потом вышла на кухню и долго стояла возле окна.
Потому что точно так же когда-то говорил Тимка.
И почти теми же словами.
Дважды Илона Дмитриевна случайно назвала Данилку Тимкой.
Мальчик не обиделся.
Только удивлённо посмотрел на неё.
О сыне она старалась не рассказывать.
Но Марьяна замечала, как соседка то и дело переворачивает телефон экраном вверх, смотрит, нет ли сообщений, а потом снова кладёт дисплеем вниз.
О квартире Илона Дмитриевна заговорила поздним вечером за чаем, когда дети уже уснули на её диване.
— Я всё решила, Марьянка. Перепишу жильё на тебя. У тебя двое детей, вы вчетвером в тридцати метрах ютитесь. А зачем она мне потом? Чтобы Катя здесь новую серую кухню поставила?
Марьяна очень осторожно опустила чашку на стол, словно та могла лопнуть от одного только услышанного.
— Илона Дмитриевна, не надо.
— Я не шучу.
— Я тоже. — Марьяна немного помолчала. — Моя мама с братом из-за родительского дома уже двенадцать лет не разговаривают. Двенадцать лет. Я даже забыла, какой у моего брата голос. Не хочу оказаться причиной, из-за которой вы с сыном…
— Он сам свой выбор сделал.
— Может быть. Но ведь вы не потому хотите подарить квартиру мне. — Марьяна прямо посмотрела ей в глаза. — Вы просто хотите сделать ему больно. Ведь так?
Илона Дмитриевна ничего не ответила.
Допила давно остывший чай, встала и пошла мыть чашки, хотя на столе их было всего две.
А на следующее утро достала документы и сложила в прозрачный файл.
— Илона Дмитриевна? Можете проходить, нотариус освободилась, — позвала девушка из-за стойки.
Она уже начала подниматься со стула, когда в сумке зазвонил телефон.
На экране высветилось:
«Вадим».
Сердце словно мгновенно переместилось куда-то к самому горлу.
Вот оно.
Дождалась.
Илона Дмитриевна держала телефон в руке и смотрела, как он звонит.
Один гудок.
Второй.
Третий.
А потом сама, не понимая зачем, провела пальцем по зелёной кнопке.
— Бабушка? — в трубке послышалось тихое, заговорщическое сопение. — Это я. Папа не знает. Я взял его телефон, пока он в душе.
— Тимочка…
— Бабушка, ты на меня обиделась?
Илона Дмитриевна прислонилась спиной к стене.
— На тебя? Господи, солнышко, да с чего ты взял? За что мне на тебя обижаться?
— Ну ты ведь тогда ушла и к нам не зашла. И к Ярине не пришла. Ярина спрашивает, куда бабушка делась, а мама говорит, что ты занята. А я подумал, что всё из-за того торта, который я тогда не съел. Но я его съел! Мама потом разрешила. Я ещё один кусок спрятал в холодильнике, в коробку из-под сыра, чтобы потом доесть. — Тимка шмыгнул носом. — Он, наверное, уже испортился.