— Ей совершенно безразлично, — вздохнула Света. — У неё настоящая мания преследования. Она уверена, что каждый второй мечтает занять её кресло. Особенно опасными считает тех, кого замечает и хвалит высшее руководство.
— И как же мне теперь поступить? — подавленно спросила Таня.
— Даже не представляю, — честно призналась Света. — Она постоянно избавляется от тех, кто оказывается талантливее неё. Просто страшно боится конкуренции.
Таня снова обхватила голову руками.
В ушах стоял неприятный звон. Перед глазами одна за другой возникали картины будущих неприятностей.
Ипотека. Мама. Бесконечные поиски новой работы.
А если подходящей вакансии быстро не найдётся? Если придётся согласиться на жалкие деньги? А если начальница действительно оформит увольнение по статье, кто после этого вообще захочет принимать её на работу?
Однако постепенно среди страха и отчаяния появилось другое чувство.
Сначала едва различимое, а потом всё более отчётливое.
Злость.
Не громкая, не истеричная, а спокойная, ледяная злость человека, столкнувшегося с вопиющей несправедливостью.
Закончив рабочий день, Таня медленно брела по улицам, почти не замечая, куда идёт.
Холодный февральский ветер швырял ей в лицо острые снежные крупинки, но она даже не пыталась поднять воротник пальто.
В голове одновременно царила пустота и бесконечно крутились тревожные мысли.
Кредит. Мама. Необходимость искать новую работу.
И снова слова Светы: «Она считает тебя своим врагом».
Заявление об уходе Таня всё-таки написала. Она слишком боялась, что начальница осуществит угрозу и уволит её по статье. Теперь оставалось всего четырнадцать дней, чтобы найти другое место.
Девушка настолько погрузилась в свои переживания, что даже не заметила, как оказалась возле небольшой пиццерии на углу.
Она нередко приходила сюда в тяжёлые дни.
Горячий расплавленный сыр, который тянется длинными аппетитными нитями, всегда казался ей прекрасным способом хотя бы ненадолго забыть о проблемах.
Таня открыла дверь и сразу почувствовала приятное тепло. Воздух был наполнен ароматами свежего теста, печёного сыра и томатного соуса.
Возле кассы находились двое покупателей.
Первым стоял молодой мужчина в строительной спецодежде.
А второй была…
Та самая старуха!
Бездомная женщина, которая утром просила у Тани деньги возле остановки.
На ней была всё та же грязная куртка. Платок небрежно сползал на лоб. Опухшие, обветренные руки крепко сжимали несколько мелких монет.
От старушки исходил тяжёлый неприятный запах сырости, давно нестиранной одежды и застарелой грязи.
Мужчина в рабочей форме брезгливо зажал нос и демонстративно отступил подальше.
Женщина тем временем стояла возле витрины, указывая на разные кусочки скрюченным пальцем.
— Мне бы вот эту маленькую… которая с грибочками… А можно без грибочков? Так, наверное, дешевле получится? А та, что с колбаской, сколько стоит? — спрашивала она хриплым, простуженным голосом. — У меня сто двадцать рублей набралось…
Старушка раскрыла ладонь и высыпала мелочь на прилавок.
Несколько монет соскользнули вниз, звонко ударились о пол и покатились в разные стороны.
— Ох, господи… Извините, пожалуйста…
За кассой стояла девушка лет двадцати, с безупречным макияжем и выражением откровенного отвращения на лице.
Она даже не подумала помочь собрать рассыпанные деньги.
— Женщина, самая дешёвая пицца у нас стоит триста пятьдесят рублей, — заявила кассирша.
При этом она совершенно сознательно обманывала покупательницу: небольшой кусок грибной пиццы на витрине продавался как раз за сто двадцать.
— Ваших денег всё равно не хватит. И вообще, вам лучше покинуть помещение. Здесь люди кушают, а от вас… Ну вы и сами должны понимать.
Кассирша выразительно сморщила нос и помахала ладонью перед лицом, будто пыталась отогнать неприятный запах.
— Так я ведь с собой возьму! — торопливо заговорила старушка. — Здесь сидеть не стану, на улице покушаю! Я быстро, милая, только продайте мне хоть кусочек. Я уже три дня ничего горяченького не ела, одни сухарики да вода…
— Сейчас охранника позову, — резко оборвала её девушка.
После этого кассирша повернулась к аппарату и принялась нажимать кнопки, демонстрируя, что дальнейшие просьбы её не интересуют.
Старушка ещё мгновение постояла перед прилавком.
Затем медленно нагнулась, дрожащими пальцами собрала с пола укатившиеся монетки, спрятала их в карман и, ещё сильнее ссутулившись, побрела к двери.
Проходя мимо Тани, женщина ненадолго подняла на неё свои мутноватые, выцветшие от возраста глаза.
Таня посмотрела ей вслед и неожиданно почувствовала, как внутри поднимается непонятное, горячее возмущение.
Внезапно она словно увидела происходящее совершенно другими глазами.
Перед ней была не просто грязная попрошайка, а живой человек.
Человек, которого только что прилюдно унизили, выставили за дверь и заставили почувствовать себя существом второго сорта, недостойным находиться рядом с «приличными» посетителями.