Мама проверяла портфель Захара, комментировала, как Валерий разговаривает с сыном, входила в спальню без стука, пересчитывала чеки из магазина и говорила, что при такой зарплате столько денег на продукты не тратят.
Ремонт просто оказался удобным поводом немного передохнуть.
— Какую ещё передышку? — переспросила я. — Вы что, решили, что теперь она будет жить у нас?
— Я ничего такого не решала.
— Ты положила в чемодан зимний платок.
— Потому что не знала, как всё получится!
— Но мне сказала: «две недели».
И тут Лариса расплакалась.
Не жалобно.
Зло, почти задыхаясь, как плачут люди, слишком долго удерживавшие всё внутри.
— Да, соврала! Потому что, если бы сразу сказала правду, ты бы не согласилась. Я устала, Оксана. Восемь лет я постоянно рядом. Я знаю названия всех её таблеток, какой хлеб она любит, сколько раз за вечер она способна позвонить, когда ей одиноко. Валерий говорит, что у нас дома живут трое взрослых, хотя квартира вообще-то наша. Мама обещает не вмешиваться, а уже через день снова объясняет ему, как нужно воспитывать ребёнка. Я больше не могу. Просто физически не могу.
Мама стояла у дверей, держась рукой за косяк.
Лицо стало совершенно белым.
— Значит, я вам мешаю.
— Мам, только не начинай, — сказала Лариса.
— Я всё поняла.
— Ничего ты не поняла. Ты постоянно говоришь, что тебе ничего не нужно. Но при этом рядом с тобой все почему-то должны жить правильно. Так, как считаешь правильным ты.
Мама вышла из комнаты.
Через несколько секунд в ванной зашумела вода.
Она включила кран, чтобы не слышать продолжения разговора.
В тот вечер за одним столом никто не ужинал.
Юрий ушёл в гараж.
Мама закрылась в маленькой комнате.
А я сидела на кухне и смотрела на зимние вещи, аккуратно сложенные на стуле.
Мне было жалко маму.
Было жалко Ларису.
И себя мне тоже было жалко.
Каждая из нас искренне считала, что именно ей тяжелее остальных.
Мама думала, что дочери делят её между собой, словно ненужную мебель.
Лариса считала, что восемь лет одна тянула всё на себе.
Я чувствовала, что меня обманом назначили следующей ответственной.
Поздно ночью я вошла в маленькую комнату, чтобы забрать зарядное устройство.
Мама уже спала.
На тумбочке под очками лежала обычная клетчатая тетрадь — самая дешёвая, гривен за шесть. В углу было подписано: «Тамара К.».
Я не имела права её читать.
Но всё-таки открыла.
Там не оказалось ни жалоб, ни воспоминаний.
Только короткие записи, расположенные столбиком и отмеченные датами:
«12 августа. Сказать Оксане, что у неё красивый голос по телефону. Не забыть».
«14 августа. Спросить у Ларисы, написал ли Захар ту контрольную. Спросить первой, пока она не закончила разговор».
«19 августа. Рассказать о женщине с четвёртого этажа, к ней внук приехал из Польши. Но рассказать коротко, потому что они заняты».
«23 августа. Ничего не произошло. Записывать нечего».
Я перелистнула страницу.
Потом ещё одну.
И ещё.
Оказывается, она целыми днями собирала небольшие новости специально для нас.
Чтобы вечером было о чём поговорить в течение тех пяти минут.
Чтобы мы случайно не решили, что её жизнь стала совершенно пустой.
Я долго сидела на полу возле дивана.
Настолько долго, что ноги успели онеметь.
Утром мама собрала чемодан.
— Куда ты собралась?
— Домой.
— Там ремонт.
— Как-нибудь переживу.
— А мыться где будешь?
— У соседки.
Это звучало нелепо.
Мама скорее неделю не стала бы мыться, чем попросила соседку разрешить ей воспользоваться ванной.
Она просто прекрасно знала, что мы всё равно не позволим ей уехать.
Наверное, именно поэтому так старательно и складывала вещи.
— Сядь, — сказала я.
— Я не ребёнок.
— Тогда перестань заставлять нас угадывать, что ты решила.
Она медленно опустилась на край дивана, даже не сняв плащ.
Юрий принёс чай и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.
Ту самую дверь, из-за которой они спорили весь последний месяц.
Я не стала спрашивать, где ей удобнее жить.
Я спросила другое.
Чего она сама хочет.
— У меня есть собственная квартира.
— Это не ответ.
— А какой тебе нужен?
— Ты хочешь вернуться туда?
Мама долго молчала.
Чашку держала обеими руками, хотя чай давно уже остыл.
А потом вдруг сказала то, чего я не слышала от неё никогда за всю жизнь.
Физически она чувствует себя вполне нормально.
Ноги ещё ходят.
Давление умеет измерять сама.
Таблетки принимать не забывает.
Но дома невероятно тихо.
Зимой иногда проходит по три дня, а она почти не слышит собственного голоса.
Разве что зайдёт в аптеку и скажет: «Дайте ещё те, от давления», или поздоровается с женщиной возле лифта.
Именно поэтому у Ларисы она постепенно начала оставаться всё дольше.
Сначала приезжала на выходные.
Потом оставалась на несколько дней.
Потом на неделю.
Ей нравилось, что рядом Захар.
Что кто-то хлопает дверями.