И неожиданно заметил, что голос звучит немного иначе. Вроде всё тот же — хрипловатый, с привычной сипотцой бывшего курильщика, который бросил десять лет назад. Но в нём появилась едва заметная новая нота. Словно музыкальный инструмент, долго стоявший расстроенным, внезапно начал звучать правильно.
Степаныч отправился на кухню и поставил чайник.
Потом достал из холодильника оставшуюся рыбу. Следом взял Тамарино блюдце — белое, с маленькими голубыми незабудками по краю. С марта оно так и стояло нетронутым в шкафу.
Сначала он тщательно вымыл его.
Тамара всегда очень следила за чистотой и наверняка возмутилась бы, если бы он положил еду в давно не мытую посуду.
Степаныч выложил рыбу на блюдце и поставил возле батареи.
— Степан! Завтрак!
Через минуту рыжий появился в дверях кухни. Подошёл, понюхал еду и начал есть. Сегодня уже не набрасывался, будто боясь, что пища исчезнет. Ел медленно, спокойно, всё с тем же непонятно откуда взявшимся достоинством.
Настоящий Степан.
Степаныч сидел с чашкой чая и смотрел на него.
А в голове одна за другой появлялись новые мысли.
Кота надо показать ветеринару. Проверить уши, прогнать паразитов. Купить нормальный лоток и наполнитель. Выбрать корм получше, потому что на одной мойве далеко не уедешь. Да и когтеточка пригодится — на обоях уже появились первые следы, вот же рыжая бестия.
И ещё Степаныч решил, что нужно позвонить Наташе.
Не как обычно.
Не ограничиться привычным:
«Да всё хорошо, таблетки принимаю».
А поговорить как следует.
Рассказать про Степана.
Дочка наверняка рассмеётся и скажет:
— Пап, ну ты даёшь!
А может, действительно обрадуется.
И перестанет говорить этим своим бодрым, деловым голосом, которым всё время пытается скрыть тревогу. Может, снова заговорит просто как дочь. Тепло. По-настоящему. Так, как много лет назад прибегала к отцу с разбитой коленкой и просила:
— Папочка, подуй!
Степан тем временем закончил есть, облизнулся и легко запрыгнул на подоконник. Сел боком к холодному стеклу и стал смотреть во двор.
Снаружи всё оставалось таким же унылым и мокрым. Ветер раскачивал голые ветви, асфальт блестел после дождя.
Но кот смотрел на этот мир совершенно спокойно.
Теперь здесь было тепло.
Живот был сытым.
А главное — у него снова появился дом.
Степаныч подошёл к окну и остановился рядом.
Тоже выглянул на улицу.
— Знаешь, Степан, — задумчиво проговорил он, — люди любят говорить, что всё уже прошло, главное осталось позади и дальше только доживать. А ведь ерунда всё это. Не заканчивается жизнь вот так просто. Может, иногда она наоборот начинается снова. С чистого листа. Или, как в нашем случае, с грязного рыжего кота. Какая, в сущности, разница.
Степан посмотрел на мужчину одним глазом. Глаз был яркий, жёлтый, словно фонарь посреди мокрого ноябрьского двора. В нём отражались сам Степаныч, стекло, голые ветви, тёмный двор. И где-то в самой глубине мерцала маленькая светлая точка, похожая на огонёк в окне зимой, когда снаружи темно и холодно, зато дома тебя кто-то ждёт.
Через неделю Степаныч повёз кота в ветеринарную клинику. Молодая светловолосая врач с серьёзным выражением лица внимательно его осмотрела, почистила и обработала больное ухо, сделала нужные уколы и попросила показаться через месяц.
— Ему лет пять или шесть, — сказала она. — Совсем ещё не старый. Немного поправится — будет настоящий красавец.
— Он и сейчас красавец, — недовольно возразил Степаныч, укладывая Степана в старую Тамарину сумку, которую временно использовал вместо переноски.
Врач улыбнулась:
— Давно подобрали?
— Это ещё вопрос, кто кого подобрал, — ответил Степаныч и только потом понял, что сказал.
Когда Михалыч увидел рыжего возле подъезда, даже присвистнул:
— Ничего себе! Кота завёл?
— Он сам завёлся.
— Рыжий. Говорят, рыжие коты счастье приносят.
— Может, и приносят, — согласился Степаныч.
И почти сразу подумал, что, вероятно, это не такая уж и глупая примета.
Вечером он сам набрал Наташу.
Не в воскресенье, как делал годами.
Не по расписанию.
Просто потому, что вдруг захотелось услышать дочь.
Наташа сразу встревожилась:
— Пап, что случилось? Ты нормально себя чувствуешь?
— Нормально. Кота вот завёл.
На том конце линии повисло молчание.
— Кота?! Пап, ты серьёзно?
— Более чем. Степаном назвал. В свою честь.
Наташа вдруг рассмеялась.
Но на этот раз её смех был совершенно другим. Не вежливым и коротким, которым она смеялась во время напряжённых разговоров, а настоящим, звонким, тёплым.
Точно таким же, как когда-то в детстве, когда отец щекотал ей пятки.
— Пап, ну ты даёшь! Покажи! Давай видеозвонок включай!
— Да откуда я знаю, где там у вас эта видеосвязь…
— Тогда хотя бы фотографию пришли. Фотографировать умеешь?
— Думаю, разберусь.
Чтобы сделать один приличный снимок, Степанычу понадобилось двенадцать попыток. На большей части фотографий Степан получался смазанным, закрывал глаза или отворачивался в последний момент. Но один кадр всё-таки оказался удачным: кот сидел боком на подоконнике, а заходящее солнце освещало рыжую шерсть так, что она казалась почти медной.