В этом взгляде читалось нечто большее, чем обычная сытая благодарность. Скорее будто внезапное узнавание. Словно животное увидело в сутулом мужчине, стоящем перед ним в женском старом халате, что-то близкое и понятное.
Возможно, у одиночества действительно есть свой запах.
Тихий, горьковатый и едва заметный, словно дым от последней выкуренной сигареты.
— Ну что, — тихо произнёс Степаныч. — Пойдём ко мне? Там хотя бы тепло. Батареи ещё греют, пусть и не особенно.
Он с усилием поднялся, снова услышав хруст коленей, и отступил в прихожую на пару шагов. Дверь оставил широко открытой.
Кот по-прежнему сидел на площадке.
Степаныч терпеливо ждал.
Рыжий вдруг повернулся к двери Зинаиды Павловны. Долго смотрел на неё неподвижно, словно человек, который в последний раз рассматривает фотографию кого-то очень дорогого и давно ушедшего.
Потом глубоко выдохнул.
Степаныч готов был поклясться, что это действительно был самый настоящий вздох — тяжёлый, всем маленьким телом, почти человеческий.
И лишь после этого кот медленно поднялся и, осторожно переставляя лапы, шагнул через порог чужой квартиры.
Степаныч закрыл за ним дверь.
Несколько секунд они просто стояли в прихожей друг напротив друга — пожилой человек и уставший рыжий кот. Лампочка под потолком отбрасывала на стены длинные резкие тени. В воздухе смешались запахи отварной мойвы, старой мебели, таблеток и, возможно, того самого одиночества.
Кот неспешно огляделся и втянул носом воздух.
Это место было совершенно другим.
Другие стены.
Чужие запахи.
Не те руки.
Не та женщина, которую он ждал.
Но здесь было тепло.
И здесь находился кто-то живой.
— Ну что, — сказал Степаныч. — Проходи. Добро пожаловать в моё царство.
Рыжий прошёл в комнату мимо него. Осмотрел диван, стол, телевизор на тумбочке, книжную этажерку, которую Тамара всю жизнь заполняла любимыми книгами. Затем запрыгнул на диван, немного потоптался, словно выбирая место, и свернулся клубком.
И тогда Степаныч, мужчина шестидесяти трёх лет, который не плакал даже на похоронах жены и вообще не мог вспомнить собственных слёз с самого детства, внезапно сел прямо на пол.
Ноги будто перестали держать.
Он упёрся спиной в диван, запрокинул голову и почувствовал, как по щекам побежало что-то горячее, дошло до подбородка и защекотало кожу.
Степаныч плакал.
Без звука.
Тихо.
Слёзы текли сами, а он даже не пытался их вытирать. Руки сделались тяжёлыми, следом тяжесть разлилась по всему телу. Будто разом навалились все тридцать восемь лет, прожитые рядом с Тамарой, четыре месяца опустевшего дома и эти три бессонные ночи.
Всё это словно придавило его к полу.
И сил подняться не осталось.
Вдруг рядом появилось что-то мягкое и тёплое.
Кот спрыгнул с дивана, подошёл к Степанычу и осторожно коснулся лбом его лица. Затем провёл щекой по одному виску, потом по другому.
И замурлыкал.
Тихо и низко, словно внутри небольшого тела включился крошечный моторчик.
Так коты мурлычут, когда чувствуют себя в безопасности.
А может быть, и тогда, когда пытаются кого-то вылечить.
Себя.
Или человека рядом.
Степаныч медленно поднял ладонь и провёл по спине животного. Шерсть была жёсткой, грязной, сбившейся в колтуны, но под ней чувствовалось главное.
Тепло.
Живое тепло.
Кот повернулся боком, удобнее подставляясь под руку. Степаныч ощущал ладонью каждое ребро, словно перебирал пальцами старую музыкальную клавиатуру.
— Ну и худой же ты, — прошептал он, шумно втянув носом воздух. — Одни кости.
Кот не переставал мурлыкать.
— Ничего. Отъедимся. Я тут, если разобраться, тоже не особенно богатырского вида. Значит, будем приходить в себя вместе.
Мурлыканье стало ещё громче.
— А имя тебе какое придумать? Рыжий? Рыжик? Нет. Несолидно. Вид у тебя, конечно, боевой, но характер серьёзный. Будешь Степаном. В честь меня. Тёзкой будешь. Как тебе?
Кот поднял голову, внимательно посмотрел на мужчину, медленно прикрыл глаза и снова открыл их — неторопливо, почти торжественно, словно действительно одобрил решение.
— Ну вот и решили, Степан.
На полу Степаныч просидел ещё долго. Линолеум был холодным, поясницу стало тянуть, колени ныли, а давление, скорее всего, поднялось так, что врач бы схватился за голову. Но вставать он не собирался.
Он продолжал гладить кота, который вскоре устроился у него на коленях и теперь тарахтел уже так уверенно, будто маленький трактор на холостом ходу.
И впервые за четыре последних месяца Степаныч не хотел, чтобы ночь заканчивалась как можно быстрее.
Потому что впервые за это время она больше не была пустой.
Утром он проснулся уже на диване. Как именно перебрался туда ночью, Степаныч толком не помнил, но каким-то чудом всё-таки добрался. Степан лежал у ног, свернувшись тугим рыжим кольцом.
Почувствовав движение, кот поднял голову, широко зевнул, продемонстрировал розовую пасть, неровные желтоватые зубы и шершавый язык, после чего снова улёгся.
— Ну здравствуй, Степан, — сказал мужчина.