Примерно через час Степаныч снова выглянул на площадку. Блюдце было совершенно чистым, словно его долго и старательно вылизывали до блеска. Он невольно улыбнулся и тут же удивился собственной улыбке. Кажется, со смерти Тамары он впервые улыбался не из вежливости и не по привычке.
Третий день тянулся особенно медленно. Степаныч почему-то не находил себе места. То шёл в комнату, то возвращался на кухню, перекладывал какие-то ненужные вещи, включал телевизор и почти сразу выключал. Смотреть программы, где все перекрикивают друг друга и никто никого не слышит, не хотелось совершенно. Он подходил к окну, наблюдал, как ветер гоняет по двору мокрые листья, потом снова шёл на кухню, ставил чайник и через несколько минут забывал, зачем вообще его включил.
Мысли всё время возвращались к рыжему коту. И Степаныч даже сердился на себя из-за этого. Ну кот и кот. Бездомных полно в каждом дворе, под гаражами, возле мусорных баков. Живут как придётся, дерутся, ночами кричат, плодят котят. Одним больше, одним меньше. Жизнь вообще редко отличается справедливостью. Кому-то достаётся тепло и сытая миска, а кого-то судьба треплет так, что только клочья летят.
Но этот кот почему-то не выходил из головы.
Он не просто шатался в поисках еды. Три ночи подряд возвращался к одной-единственной двери — туда, где когда-то находилось всё, что он считал своим домом. Ему было мало просто найти тёплый подъезд. Ему нужен был конкретный человек. Определённый голос, знакомые руки, свой запах, миска, та самая рыба. И он никак не мог смириться с тем, что всё привычное исчезло.
«Да ведь я такой же», — вдруг подумал Степаныч и застыл посреди кухни с чайником в руке.
Точно такой же.
Он тоже каждый вечер возвращался в жизнь, которой больше не было. Садился за стол, где по старой привычке стояли две чашки: его и Тамары. Правда, чай пил уже один. Ложился на диван, на котором раньше им вдвоём было тесно, а теперь одному почему-то стало слишком просторно. Словно он тоже продолжал скрести когтями в давно закрывшуюся дверь, за которой больше никто не откроет.
Только его дверь находилась где-то внутри.
А вместо когтей было сердце.
Или то, что от него осталось.
Степаныч поставил чайник на плиту и только тогда заметил, что руки немного дрожат.
— Ладно, — тихо сказал он. — Ну ладно.
В третью ночь он даже не пытался лечь спать. Сидел на кухне, пил чай и ждал. На столе рядом стояло блюдце с нарезанной рыбой. Ради этого Степаныч специально сходил в магазин, купил мойву и отварил её. По всей квартире стоял сильный рыбный запах, и он почему-то напомнил ему давние субботние утра, когда Тамара жарила минтай и одновременно ворчала, что муж снова забыл вынести мусор.
Без пятнадцати двенадцать раздался знакомый звук.
Словно кот приходил строго по расписанию.
Царап-царап-царап.
Небольшой перерыв.
Потом снова: царап-царап-царап.
Степаныч поднялся из-за стола, взял блюдце с рыбой и подошёл к входной двери. Несколько секунд постоял, прислушиваясь к знакомому скрежету.
После чего открыл.
Рыжий сидел у квартиры напротив точно в той же позе, что и вчера. Корпус немного развёрнут в сторону лестничной площадки, правая лапа поднята и касается изодранного дерматина. Услышав за спиной открывшуюся дверь, кот замер и медленно оглянулся.
Степаныч присел перед ним. Колени хрустнули так громко, что звук эхом прошёл по всему подъезду. Он протянул блюдце.
— На, держи. Рыбка свежая. Конечно, не такая, как у Зинаиды Павловны… Но уж какая есть.
Кот не сдвинулся с места. Огромные жёлтые глаза смотрели настороженно, с недоверием, но никакой злости в них не было.
Степаныч поставил еду на пол и немного отодвинулся. Рыжий оставался на месте. Сначала перевёл взгляд на рыбу, потом на мужчину, снова на блюдце, затем опять на Степаныча. Словно решал, можно ли этому человеку доверять.
— Ну давай, не бойся, — тихо сказал Степаныч.
Он даже не заметил, как голос вдруг стал мягким и ласковым — точно таким же, каким когда-то успокаивал маленьких внуков, когда за окном гремела гроза.
— Иди сюда. Поешь. Никто тебя здесь не тронет.
Казалось, прошло очень много времени, хотя в действительности едва ли минуло тридцать секунд. Наконец кот встал. Не спуская глаз со Степаныча, осторожно подошёл к блюдцу, понюхал рыбу и принялся есть.
Ел быстро, от голода едва успевал проглатывать, но при этом практически беззвучно. Не рычал, не чавкал, не озирался по сторонам, как делают многие дворовые животные. Даже в таком жалком состоянии в нём чувствовалось какое-то особенное достоинство. Будто когда-то он был воспитанным домашним котом, просто потом случилась беда.
Степаныч смотрел на него и почувствовал, как защипало нос, а глаза вдруг стали влажными. Тут же разозлился на себя. Здоровый мужик, шестьдесят три года, а расчувствовался из-за какого-то облезлого рыжего кота.
Кот съел всё до последнего кусочка, тщательно вылизал морду и поднял голову.
Снова посмотрел на Степаныча.