Остаток дня прошёл как обычно. Степаныч приготовил кашу, выпил чай, сходил в магазин за хлебом, потом ненадолго вышел посидеть на лавочке возле подъезда и поговорил с Михалычем из четвёртой квартиры. Обсудили предстоящую зиму, которая, по их общему мнению, наверняка будет холодной, и новые коммунальные тарифы. Михалыч серьёзно кивал, зажав между губами незажжённую сигарету. После инфаркта он курить бросил, но от привычки постоянно что-то держать во рту избавиться так и не сумел.
— Ты чего сегодня чернее тучи? — поинтересовался Михалыч, внимательно посмотрев на соседа.
— А когда я другим был? — буркнул Степаныч.
— Ну… Пока Тамара рядом была, улыбался всё же почаще.
Степаныч ничего не ответил. Медленно поднялся со скамейки и направился домой.
Вторая ночь началась с такой же вязкой тишины. Только теперь Степаныч уже не спал. Он сам не понимал почему, но словно чего-то ждал и постоянно вслушивался.
Примерно около полуночи знакомый звук появился снова.
Царапанье.
Всё такое же неторопливое.
И всё такое же упрямое.
Степаныч встал, снял со спинки стула старый Тамарин халат и накинул его на плечи. Его собственный давно пришёл в негодность, а этот был всё ещё мягким и тёплым. Когда-то он пах женой. Запах почти исчез, но Степанычу всё равно иногда чудилось, что он его чувствует.
Подойдя к двери, он осторожно открыл её и выглянул на площадку.
Под потолком тускло светила старая лампочка, на плафоне которой ещё с лета остались тёмные следы от мух. И в этом жёлтом, слабом свете Степаныч впервые увидел того, кто мешал ему спать вторую ночь подряд.
Перед квартирой Зинаиды Павловны сидел кот.
Он повернулся мордой прямо к двери и размеренно скрёб старый дерматин правой лапой. На Степаныча он даже не посмотрел, будто ничто вокруг не имело значения.
Царап-царап-царап.
Пауза.
И снова: царап-царап-царап.
Кот действительно был рыжим. Правда, выглядел он настолько худым, что позвоночник выпирал вдоль всей спины, бока были втянуты, а хвост, который у рыжих котов обычно пышный, свисал тонкой, грязной верёвкой. Шерсть сбилась клочьями, в ней запутались репьи и сухие травинки.
Степаныч стоял у своей двери и молча смотрел. Кот продолжал скрести, полностью игнорируя человека. Видимо, чужие его сейчас не интересовали. Он был занят главным делом в своей жизни.
Он ждал.
Ждал, когда привычная дверь откроется, из квартиры пахнёт теплом, варёной рыбкой и знакомыми старушечьими руками, от которых всегда тянуло мукой, мылом и чем-то совершенно особенным, чему невозможно подобрать точное название.
Но любой кот этот запах знает.
Так пахнет любовь.
— Эй, — негромко позвал Степаныч. — Рыжий.
Кот тут же замер и медленно повернул голову.
На исхудавшей морде огромные жёлтые глаза внимательно посмотрели на мужчину.
— Нет её тут, — тихо сказал он. — Уехала Зинаида Павловна. Слышишь? Уехала. Пусто там.
Кот продолжал смотреть на него.
Секунду.
Другую.
Третью.
Потом отвернулся.
И снова поднял лапу.
Царап-царап-царап.
У Степаныча внезапно сдавило горло. Он сглотнул, кашлянул и неловко переступил с ноги на ногу.
— Ну зачем ты… Дурачок… Никого там нет. Понимаешь? Никого.
Кот, разумеется, не понимал.
А может, наоборот, понимал куда больше, чем хотел показывать.
В его мире за этой дверью всё ещё существовала добрая старушка, которая по вечерам отваривала ему рыбу, наливала молоко в старое блюдечко и проводила ладонью по рыжей спине, повторяя:
— Ешь, рыжик мой, ешь. Совсем тощий стал…
Для кота эта квартира оставалась единственной точкой на карте огромного мира, где его когда-то действительно ждали.
Единственным местом, где его появление было кому-то в радость.
Поэтому он и возвращался сюда. Он просто не мог принять, что прежнего дома больше нет. Потому что если исчезло и это место, то что тогда вообще оставалось у него?
Степаныч медленно закрыл свою дверь и прислонился к ней спиной.
Несколько минут он стоял совершенно неподвижно, а снаружи всё продолжал звучать один и тот же размеренный скрежет.
Царап.
Царап.
Царап.
Потом Степаныч вернулся в комнату, лёг на диван и натянул одеяло почти до самого подбородка.
Но заснуть всё равно не получилось.
Он лежал в темноте.
И слушал.
Под утро царапанье снова прекратилось. Степаныч открыл дверь и вышел на площадку. Кота нигде не было. Только на соседской двери стало ещё больше свежих следов, а у самого порога зацепился за край дерматина небольшой клочок рыжей шерсти.
Степаныч вернулся в квартиру и открыл холодильник. Запасы были скромные: остаток варёной колбасы, три яйца и молоко, у которого срок годности закончился пару дней назад. Сам Степаныч всё равно его пил — пока ничего страшного не случилось. Он достал колбасу, порезал её мелкими кусочками и сложил на блюдечко. Затем снова вышел в подъезд и поставил еду возле квартиры Зинаиды Павловны.
— На, — сказал он пустому коридору. — Хоть поешь, бедолага.