Номер я набрала в половине первого ночи. Сидела на кухне прямо в куртке — после возвращения из приюта так и не нашла сил раздеться. Чай в кружке давно остыл. Гудки тянулись один за другим, и я уже собиралась завершить вызов, когда из динамика донёсся сонный, немного хриплый мужской голос:
— Алло. Кто звонит?
— Простите, пожалуйста, за такой поздний звонок. Меня зовут Лиза, я волонтёр в житомирском приюте для животных. Скажите, пожалуйста… у вас когда-нибудь была собака по кличке Барс?
В трубке воцарилась такая тишина, что я решила, будто соединение прервалось. Но спустя несколько мгновений мужчина тяжело и медленно выдохнул.
— Он жив?
До сих пор помню, как в тот момент у меня задрожали пальцы, сжимавшие телефон. Ведь до этого разговора мы целых сорок семь дней практически ничего не знали о прошлом этого пса.
В середине сентября к нашему приюту подъехал пожилой микроавтобус. За рулём сидел мужчина, который и привёз собаку. Он объяснил, что животное ему якобы оставили знакомые, уехавшие на новое место жительства. Сам же он живёт в частном доме, разводит кур и совершенно не представляет, зачем ему такой огромный пёс.
Мужчина подписал необходимые бумаги, забрался обратно за руль и уехал. На прощание он даже не обернулся.
В регистрационной карточке мы указали: бельгийская овчарка малинуа, самец, ориентировочный возраст — десять или одиннадцать лет, заметная хромота на левую заднюю лапу. Под кожей обнаружился микрочип, но сведения в электронной базе давно устарели. Указанный контактный номер больше не обслуживался.
На этом вся известная нам информация заканчивалась.
Хотя одна примечательная деталь всё-таки имелась.
На собаке была необычная шлейка. Не яркая, не из обычного зоомагазина, а массивная, тёмно-синяя, с сильно потёртыми, почти побелевшими краями. Вдоль спины проходила светоотражающая полоска. Когда-то на шлейку пришили тканевую нашивку, но надпись на ней стёрлась настолько, что сохранились лишь отдельные нити.
Мы сняли амуницию, поскольку она успела натереть псу плечо, и повесили на крючок в подсобном помещении.
Наша старшая сотрудница, Галина Ивановна, проработавшая в приюте уже двенадцать лет, внимательно осмотрела шлейку, повертела её в руках и произнесла:
— Лиза, это не обычный домашний любимец. Это служебный пёс. Такие шлейки просто так на собак не надевают.
Мы дали новенькому кличку Шериф. Она показалась подходящей из-за его необычной амуниции, гордой осанки и того, с каким достоинством он держал голову.
Но на Шерифа собака не реагировала.
Впрочем, как и на любые другие имена.
В нашем приюте немало животных, переживающих разлуку и тоску.
Одни безостановочно воют по ночам. Другие бросаются на металлическую сетку, стоит кому-нибудь приблизиться. Третьи забиваются в будку и могут не показываться оттуда несколько суток.
Со временем к подобным проявлениям собачьего горя привыкаешь.
Но Шериф тосковал совершенно иначе. И почему-то именно его молчаливая тоска тревожила сильнее всего.
Он практически постоянно лежал.
Мордой к стенке, спиной к проходу. Если кто-то открывал вольер и заходил внутрь, пёс не рычал и не пытался спрятаться. Он лишь слегка поджимал лапы, словно без слов объяснял: «Я здесь, никому не мешаю. Просто оставьте меня в покое».
К корму подходил исключительно после того, как люди уходили. А порой миска так и оставалась нетронутой.
Главные ворота приюта хорошо просматривались почти из каждого вольера. Стоило им заскрипеть, как весь собачий блок приходил в движение.
Каждый словно надеялся: вдруг приехали именно за мной?
Даже самые старые и равнодушные к окружающему миру собаки хотя бы приподнимали головы.
Но Шериф за все сорок семь дней ни единого раза не посмотрел в сторону ворот.
Ни разу.
Будто заранее понимал, что ждать ему оттуда совершенно некого.
Специалист, осматривавший больную лапу, объяснил, что сустав сильно изношен. Однако состояние можно облегчить правильным уходом, теплом и умеренной двигательной активностью.
Проблема заключалась в другом: сам пёс двигаться совершенно не желал.
Трижды в неделю после основной работы я приезжала в приют. Подходила к его вольеру, переворачивала пластиковое ведро, усаживалась возле дверцы и начинала разговаривать.
Рассказывала обо всём подряд.
О погоде. О том, что над Житомиром уже вторую неделю висит беспросветное серое небо, а мелкий противный дождик, кажется, никогда не закончится. О собственном коте, который терпеть не может никого на свете, кроме меня.
Мне хотелось, чтобы Шериф хотя бы слышал спокойный человеческий голос. Голос человека, который не заставляет его ничего делать и ничего не требует взамен.
— Ну же, Шериф, поднимайся. Хотя бы до миски пройдись, — уговаривала я, протягивая ему маленький кусочек сыра.
Он смотрел на меня усталыми глазами. Шерсть вокруг глаз уже тронула седина, делая его взгляд ещё более печальным.
Но с места не двигался.