Жёлтые ценники в нашем супермаркете начинали наклеивать ровно в половине девятого вечера. Я знал это лучше любого другого, потому что занимался этим сам.
Скидка тридцать процентов на батон, который завтра уже вряд ли кто-нибудь купит. Полцены за кефир, срок годности которого заканчивается в полночь. Семьдесят процентов скидки на салат в пластиковом контейнере, слегка увядший с одного края. В тот октябрь я впервые стал приклеивать эти яркие наклейки не только ради покупателей, но и ради самого себя.
Мне только-только исполнилось восемнадцать. И уже девятую ночь подряд я ночевал в старенькой маминой машине, стоявшей в гараже на окраине города.
Утром моего восемнадцатилетия в прихожей обнаружились три огромные клетчатые сумки. Именно такие, с которыми раньше ездили торговать на рынок. Поверх одной из них лежал мой синий свитер, аккуратно свёрнутый рукавами внутрь. Мама связала его, когда мне исполнилось десять. Он давно стал мне тесен, однако выбрасывать его я никому не разрешал.
Поначалу я даже не догадался, что происходит. Решил, что Виктория затеяла очередную уборку и решила перебрать вещи в шкафах.
За кухонным столом сидел отец. Перед ним не было завтрака, телевизор молчал. Он просто неподвижно сидел, сложив руки на клеёнке. Виктория усердно протирала столешницу, которая и без того сверкала чистотой. Данила, её сын, листал что-то в смартфоне, даже не удостоив меня взглядом.
— Присядь, Максим. Нам необходимо поговорить.
Отец никогда не произносил таких слов перед хорошими новостями.
— Сегодня тебе восемнадцать. Поздравляю, — произнёс он с таким равнодушием, будто сообщал температуру воздуха на улице. — Теперь ты совершеннолетний мужчина. И, если говорить откровенно, пришла пора тебе обзавестись собственным жильём.
Я невольно улыбнулся. Мне казалось, сейчас кто-нибудь рассмеётся, распахнётся дверь и оттуда появится праздничный торт.
Однако никто даже не улыбнулся.
— Пап, я ведь ещё в одиннадцатом классе. Весной мне сдавать НМТ.
— И что с того? В твои годы я уже жил в общежитии.
— Ты поселился в общежитии, потому что учился в техникуме. А мне куда деваться?
— Работа у тебя есть. Снимешь какую-нибудь комнату. Не ребёнок уже.
Виктория повесила кухонное полотенце на дверцу духовки и повернулась ко мне. На лице появилась привычная приветливая улыбка, которой она обычно встречала учителей и соседей.
— Максимушка, мы даже вещи за тебя собрали, чтобы лишних хлопот не было. Ты ведь сам говорил, как тебе хочется стать независимым.
Ничего подобного я в жизни не говорил. Но пытаться переубедить Викторию было примерно так же бесполезно, как спорить с проливным дождём.
И вдруг меня словно током ударило. Я бросился в свою комнату, выдвинул нижний ящик письменного стола и просунул ладонь под его дно. Там, прикреплённый скотчем, всегда лежал бумажный конверт.
Теперь он оказался пустым.
Тридцать тысяч гривен. Почти три года моего труда. С пятнадцати лет я раздавал рекламные листовки возле торгового центра, затем по выходным раскладывал продукты на полках супермаркета, а позже меня стали ставить на вечерние смены. Я отказывал себе в новых кроссовках, не ходил с одноклассниками в кино, не тратился на доставку пиццы. Каждая сэкономленная гривна предназначалась для первого года учёбы. Я хотел поступить и ни у кого ничего не выпрашивать.
С пустым конвертом в руке я снова вошёл на кухню.
— Куда делись деньги?
Отец даже не попытался изобразить удивление.
— Мы их взяли. Даниле необходимо оплачивать репетиторов для подготовки к НМТ и подготовительные занятия при университете. Ты вообще представляешь, сколько сегодня берут за один урок математики?
— Но это мои деньги.
— А жил ты в чьём доме? Чей борщ ел? Или думаешь, электричество, газ и вода нам бесплатно достаются? Считай, что погасил задолженность за коммунальные расходы.
Я перевёл взгляд на Данилу. Тот наконец оторвался от экрана, равнодушно пожал плечами и бросил:
— Я вообще ничего не просил.
После чего снова уткнулся в телефон.
Я поднял свои сумки. Виктория услужливо придержала входную дверь. Вероятно, боялась, что я хлопну ею слишком громко.
Куда должен отправиться парень, которого в день совершеннолетия выгнали из родного дома? Тогда я и сам не представлял. Я стоял перед подъездом, рядом громоздились три сумки, а в голове крутился один вопрос: кому позвонить? Друзьям? И как объяснить случившееся? Признаться, что родной отец решил избавиться от меня, потому что я стал ему не нужен? От одного представления уши начинали гореть от стыда.
И тут я вспомнил о гараже.
После маминой смерти там осталась её серебристая «Таврия». На протяжении семи лет отец собирался продать машину, но постоянно откладывал это дело. Гаражный ключ всегда находился на моей связке: иногда я приходил туда просто посидеть в тишине. На пассажирском кресле до сих пор лежала мамина перчатка. Левая, единственная. Вторую она потеряла ещё при жизни.