— Инночка, ну перестань ты так переживать. Никто ей эти деньги возвращать не собирается. Расписку я Вере написала только затем, чтобы она отвязалась, ты же знаешь её — без бумажки шагу не сделает. Стасик обо всём знает, он сам потом с ней поговорит. Не станет же она собственную свекровь по судам таскать, смешно даже представить. А мои зубы подождут, похожу пока с теми, что есть.
Сорок одна секунда.
Именно столько длилось это голосовое.
Я прослушала его трижды.
В первый раз так и стояла с гипсовой моделью в левой руке — даже не сообразила поставить её на стол. Во второй уже опустилась на стул и отодвинула в сторону рабочую лампу. После третьего прослушивания Люба вынула один наушник и спросила:
— У тебя кто-то умер?
Я только покачала головой.
Голос у Нины Аркадьевны был мягкий, почти нежный. Именно так она разговаривала по телефону с внуком или сюсюкала с соседским котом, когда сидела летом на лавочке возле подъезда.
На подоконнике нашей лаборатории уже третий год живёт кактус в старой банке из-под майонеза. Его принесла девчонка, проработавшая у нас всего пару недель, а потом ушедшая заниматься маникюром. Почему-то всё это время, пока голосовое звучало снова и снова, я смотрела именно на этот кактус.
В марте Нина Аркадьевна попросила у меня двести восемьдесят тысяч рублей.
Сказала, нужны импланты. Два нижних зуба почти разрушились, нормально жевать она уже не могла и пользовалась только одной стороной.
Я двадцать лет работаю зубным техником, поэтому сразу предложила:
— Давайте сделаем через нашу клинику. Врач хороший, договорюсь, вам ещё и скидку дадут.
Но свекровь отказалась.
У неё, видите ли, был собственный доктор, к которому она ходила ещё с девяностых годов, и никаких чужих рук во рту она терпеть не собиралась.
Деньги у меня тогда были.
Не семейные накопления и не зарплата Стаса. Это были мои собственные деньги с частных заказов, которые я откладывала почти полтора года. По вечерам делала коронки знакомым, мост соседке по даче, два протеза какой-то тёте из Сокола.
Расписку, между прочим, предложила написать сама свекровь.
— Я тебе не попрошайка какая-нибудь, Вера. Записывай: вернуть до первого сентября.
Писала она собственноручно, своим круглым почерком бывшей школьной поварихи, которая тридцать лет заполняла журналы раскладки продуктов.
Сумма была указана прописью.
Дата стояла.
Подпись тоже.
Даже с её привычным завитком в конце.
Я набрала Стаса.
Он находился на каком-то объекте, вроде на девятом этаже. В телефоне так громко выла дрель, что приходилось почти кричать.
— Вер, я сейчас на высоте. Давай вечером поговорим.
— Тогда спустись с высоты. Твоя мама записала голосовое Инне, но случайно прислала его мне. Там она говорит про расписку. Ты знал, что деньги мне никто возвращать не собирается?
Дрель вдруг стихла.
Будто кто-то специально выключил её именно в этот момент.
— Знал, — ответил Стас.
— Что?
— Только всё не совсем так, как она сказала. У Инки уже полгода проблемы с ипотекой. Платежи пропускала, банк претензию прислал, там почти до суда дошло. Мама попросила тебе ничего не рассказывать.
— А импланты?
Несколько секунд он молчал.
— Какие импланты, Вер? Зубы были просто поводом, чтобы ты деньги дала.
Произнёс спокойно.
Без раздражения.
Даже немного уставшим голосом.
Будто сообщал прогноз погоды на завтра.
— Я всё равно могла бы дать, — сказала я. — Может, не всю сумму сразу. Но хотя бы понимала бы, кому и зачем отдаю деньги. А теперь внимательно меня послушай. Первого сентября твоя мама возвращает долг. Именно так, как сама написала в расписке.
— Ты серьёзно собираешься требовать деньги с моей матери?
— Я собираюсь требовать деньги с человека, который собственноручно подписал долговую расписку.
Кто первым отключился, я потом так и не вспомнила.
Кажется, я.
После разговора я открыла переписку со свекровью. Хотела сама написать ей сообщение — короткое, спокойное, без истерик.
Но голосового уже не было.
Осталась только серая надпись:
«Сообщение удалено».
Я не успела сохранить запись.
Не переслала её себе.
Не включила диктофон.
Сорок одна секунда разговора теперь существовала только у меня в памяти.
Стас вернулся домой ближе к десяти вечера. От него пахло монтажной пеной и пылью.
Соня сидела в своей комнате в наушниках.
Ужин я разогревать не стала.
Да, мелочно.
Я понимаю.
Но не стала.
Стас сам достал кастрюлю из холодильника, поставил её на плиту, потом сел на табурет возле холодильника и долго смотрел на синее пламя газовой конфорки.
— У Инки ещё с осени всё начало разваливаться, — наконец сказал он. — Бывший снова исчез, алименты толком не платит. В бассейне ей часы урезали. Банк названивал каждое утро. Мама неделю плакала. Я её такой даже после папиных похорон не видел.
— И поэтому она решила, что проще обмануть меня?
— Если бы сказала правду, ты бы сразу начала всё считать.