На перекрёстке возле рынка он неизменно сворачивал налево.
Не потому, что там его подкармливали — наоборот, оттуда частенько прогоняли метлой, а женщина в синем фартуке умела так метко швырнуть кусок льда, что тот падал совсем рядом. Просто где-то глубоко в памяти жила твёрдая уверенность: если повернуть налево, потом пройти через двор с голубыми скамейками, затем вдоль гаражей — впереди окажется подъезд. Тот самый, с тяжёлой дверью, которую нужно толкнуть плечом, потому что она постоянно заедает.
Он доходил до подъезда. Садился возле ступеней. И ждал.
За день дверь открывалась раз двадцать, и каждый раз из неё появлялся кто-то другой. От людей пахло макаронами, стиральным порошком, мокрой шерстью. Но ни от одного из них не пахло домом.
Однажды дверь распахнула женщина с детской коляской и увидела возле ступеней большого рыжевато-бурого пса с тёмными полосами на боках. Пёс поднялся, осторожно шагнул навстречу и слегка качнул хвостом — всего один робкий полувзмах, словно спрашивая разрешения.
— А ну пошёл отсюда! — резко сказала женщина. — Уходи, слышишь?
Он ушёл.
А вечером вернулся снова.
Всё началось с грузовика.
В тот день в квартире уже не было ковра, исчез шкаф, не было даже его миски — её сложили в коробку вместе с чьими-то домашними тапочками. Входная дверь стояла настежь, мужчины в рабочих перчатках таскали вниз разобранную кровать, и никто особенно не обращал на него внимания.
Он сам вышел во двор.
Просто хотел оставаться рядом.
А потом где-то за гаражами раздался страшный грохот — тяжёлый металлический лист сорвало с крыши, и он с оглушительным звоном рухнул плашмя на бетон.
Пёс не помнил, как оказался в трёх кварталах от дома, под незнакомым балконом. Не помнил и того, сколько времени пролежал там, прижав уши к голове и боясь пошевелиться.
Когда он наконец вернулся, грузовика во дворе уже не было.
Исчезли коробки.
На размокшей земле остались только глубокие следы от колёс да пожелтевший капустный лист возле бордюра.
Кто-то придержал дверь подъезда, и пёс поднялся на четвёртый этаж.
Дверь квартиры была открыта.
Внутри пахло известкой, строительной пылью и чужими руками. На полу, в том самом месте, где раньше всегда стояла его миска, лежал рулон новых обоев.
— Ого! — воскликнул мужчина в испачканной футболке, измерявший стену рулеткой. — А это ещё откуда взялось? Марина, тут собака!
Его выставили за дверь.
Не ударили.
Просто вывели на лестничную площадку и закрыли дверь перед носом.
Он приходил туда ещё одиннадцать дней.
А потом двор с голубыми скамейками каким-то образом потерялся среди десятков других дворов. Все они казались одинаковыми: те же гаражи, те же мусорные контейнеры, те же многоэтажки.
И однажды вечером пёс вдруг понял, что больше не знает, куда идти.
С того дня он просто поворачивал налево.
На всякий случай.
Октябрь в тот год выдался особенно сырым.
Дождь не лил стеной — он моросил мелко, нудно и противно, иногда по нескольку часов подряд. Асфальт не успевал высохнуть между очередными дождями, а ночи становились всё холоднее. Под утро вода в лужах уже покрывалась тонкой ледяной корочкой.
Пёс сильно похудел.
Под шкурой двумя рядами проступили рёбра, а толстый ошейник с цепочкой и исцарапанным металлическим жетоном теперь болтался на шее так свободно, что под него без труда можно было просунуть ладонь.
Он научился многому из того, чего прежде не знал.
Узнал, что около половины девятого возле пекарни выставляют вчерашнюю выпечку.
Понял, что если человек идёт быстро и даже не смотрит в его сторону — лучше отойти и пропустить.
Запомнил, что за трамвайными путями есть двор, где обитают трое собак: большой косматый чёрный с белой мордой и две поменьше. И туда нельзя заходить.
Вообще.
Никогда.
Ни при каких обстоятельствах.
А ещё он научился ничего не ждать.
Это оказалось удивительно просто.
Нужно было всего лишь перестать поднимать голову каждый раз, когда хлопала дверь подъезда.
Максиму было десять лет.
Больше всего на свете он не любил понедельники, манную кашу и когда его называли полным именем.
Пса он заметил возле мусорных контейнеров, когда пошёл выносить пакет с мусором.
Тот стоял боком, наполовину скрываясь за бетонным выступом, и внимательно наблюдал за мальчиком.
Глаза у него были цвета крепко заваренного чая, а уши сгибались посередине, словно смятые листы бумаги.
— Привет, — тихо сказал Максим.
Пёс даже не шевельнулся.
На следующий день мальчик принёс ему бутерброд с сыром.
Положил еду на бордюр, отошёл на пять шагов и стал ждать.
Пёс не подошёл.
Максим отошёл ещё шагов на десять.
Никакой реакции.
Тогда мальчик сел на скамейку под грушей и сделал вид, будто пса здесь вообще нет.
Бутерброд исчез примерно за четыре секунды.
На третий день Максим принёс гречку с подливкой в пластиковом контейнере из-под сметаны.
На пятый день снова была гречка, потому что мама наварила целую кастрюлю.