В первую ночь Степаныч почти совсем не спал — опять подскочило давление. Он лежал на старом, давно продавленном диване, вслушивался в глухую тишину своей небольшой квартиры и думал о том, насколько странно и несправедливо иногда складывается человеческая судьба. Шестьдесят три года за плечами, а что в итоге? Однушка на первом этаже, скромная пенсия, которой хватает разве что на самое необходимое, да такая пустота вокруг, что порой хотелось самому завыть от одиночества.
Тамары не стало в марте. Ушла она так же незаметно, как и прожила всю жизнь: без жалоб, без громких слов, не желая никого беспокоить. Просто одним утром не проснулась.
Дочь Наташа жила далеко. Обычно раз в неделю она звонила и привычным бодрым, почти деловым тоном спрашивала:
— Пап, как ты там? Таблетки принимаешь? Кушаешь нормально?
Степаныч каждый раз отвечал, что всё хорошо, лекарства пьёт исправно и питается тоже как положено. Врать он никогда не любил, но говорить правду не видел никакого смысла. Что Наташа могла сделать, находясь за сотни километров? Сорваться и приехать? У неё работа, муж, двое детей, кредит за квартиру. Там её жизнь продолжалась своим чередом. А здесь Степанычу казалось, будто ему осталось лишь неспешно ждать финала.
Был самый конец осени, начало ноября. За окнами стояла промозглая, холодная пора — листья с деревьев уже почти все облетели, снег ещё не выпал, а всё вокруг стало одинаково тусклым, серым и безрадостным. Степаныч лежал, смотрел в потолок и слушал, как мелкий дождь дробно постукивает по жестяному подоконнику.
И вдруг посреди этой тишины он услышал странный звук.
Тихий, но отчётливый.
Скрежет. Будто кто-то осторожно, однако настойчиво водил когтями по двери. Только не по его, а по соседской — напротив, через площадку.
Степаныч насторожился и стал прислушиваться. Шорох раздался снова. Потом ещё. И ещё раз. Ровно, размеренно, упрямо, будто кто-то повторял одно и то же движение с точностью заведённого механизма.
— Мыши, что ли… — буркнул он себе под нос и повернулся на другой бок.
Но мыши так не шумят. Те шуршат быстро, прерывисто, хаотично, вдруг замирают, затем снова начинают возиться. А этот звук был другим — неторопливым и настойчивым.
Степаныч продержался ещё минут десять, после чего всё-таки поднялся. Натянул тапки и подошёл к входной двери. Прижал ухо к полотну. Теперь сомнений не осталось: звук шёл с лестничной площадки, точно от двери квартиры напротив. Той самой, которая уже четвёртый месяц стояла пустой.
Когда-то там жила Зинаида Павловна — тихая старушка за восемьдесят, всегда доброжелательная, с конфетами в карманах передника. Летом дети забрали её к себе. Всё произошло неожиданно и быстро: приехали на большой тёмной машине, за день вынесли коробки, сумки и узлы, потом помогли самой Зинаиде Павловне устроиться на заднем сиденье. Она выглядела маленькой, растерянной, перебирала в пальцах платочек и всё оглядывалась на окна квартиры, словно оставляла там не просто вещи, а что-то гораздо более важное.
— Петя, ты котика подкармливай, — попросила она тогда Степаныча, высунувшись из окна машины. — Рыжего такого. Он ко мне каждый вечер приходил. Я ему рыбку варила…
— Подкормлю, — пообещал Степаныч, хотя раньше никакого рыжего кота рядом с соседкой не видел.
С тех пор дверь квартиры оставалась запертой. Дети Зинаиды Павловны, судя по всему, пока не собирались ни продавать жильё, ни сдавать его. Возможно, руки не доходили, а может, решили заняться всем позже. Степаныч никого не осуждал. За долгую жизнь он привык не совать нос в чужие дела. Только иногда, проходя мимо закрытой двери, ловил себя на мысли, что квартира без людей довольно быстро перестаёт быть домом. Остаются лишь стены, бетон, кирпич и пустое пространство.
Скрежет всё не прекращался. Степаныч ещё немного постоял у двери, затем устало махнул рукой и вернулся к дивану.
— Ну его… — тихо пробормотал он, обращаясь то ли к себе, то ли к ночной тишине. — Спать пора.
Только сон не шёл. Он лежал и продолжал слушать этот равномерный, упорный звук, который казался особенно живым на фоне мёртвой ночной тишины. И почему-то скрежет трогал его за самое больное. Будто царапали вовсе не дверь напротив, а его собственную душу — именно там, где после смерти Тамары до сих пор ничего не зажило.
Лишь ближе к четырём утра всё внезапно стихло. Степаныч наконец провалился в тревожный сон. А когда проснулся, через занавески уже пробивался мутный ноябрьский свет, и ночные звуки начали казаться почти приснившимися.
Утром он вышел на лестничную площадку с мусорным пакетом и замер возле соседской двери. Внизу, почти у самого порога, старый дерматин оказался исполосован новыми светлыми бороздами.
Значит, ночью ему ничего не показалось.
Степаныч осторожно присел и провёл пальцами по следам. Царапины были вполне настоящими и довольно глубокими.
— Рыжий… — вдруг всплыли в памяти слова Зинаиды Павловны, и он медленно поднялся, опираясь на перила.