Уже третью неделю подряд Марьяна Петровна выходила из дома ровно в половине восьмого с одним и тем же грузом в кармане куртки — небольшим кусочком варёной колбасы, завёрнутым в бумажную салфетку. Колбасу она каждый день брала свежую. А вот салфетка оставалась прежней — мягкой, потёртой и давно истёршейся на сгибах.
Она обходила дворы по привычному кругу. Сначала свой, затем тот, что находился за котельной, потом самый дальний, где летом ремонтировали крышу и до сих пор так и не убрали деревянные поддоны. Возле каждого подвального окошка женщина приседала, всматривалась в темноту и звала — негромко, чтобы её не услышали жильцы с балконов.
— Вы опять его ищете? — соседка Нина Васильевна вытряхивала коврик над ступеньками.
— Опять.
— Марьяна, да он ведь уличный. Такие сами находят место, где им лучше.
— Этот не найдёт, — ответила Марьяна и пошла дальше.
Она прекрасно знала, почему не найдёт.
Рыжий кот появился возле гастронома на углу примерно год назад. Причём пришёл туда не сам. Люба из второго подъезда видела всё из окна: подъехала машина, из неё вышли молодые мужчина и женщина, поставили на асфальт переноску, открыли дверцу, а затем сели обратно и уехали. Потом говорили, что они перебирались в другую квартиру, а новые хозяева запрещали держать животных. Кот ещё долго сидел возле оставленной переноски, словно был уверен, что за ним обязательно вернутся.
Но никто так и не вернулся.
С тех пор он и жил возле гастронома. Крупный, упитанный, с широкой рыжей спиной и белой грудкой — сразу было понятно, что раньше его хорошо кормили и держали дома, просто теперь он выглядел немного потерянным. Кто-то приносил ему косточку. Кто-то отодвигал ногой, чтобы не мешался у входа. Очень скоро кот научился понимать, к кому можно подходить, а кого лучше обходить стороной.
Марьяна начала приносить ему еду осенью, когда возвращалась домой с почты. Голос у кота был необычный и легко узнаваемый — низкий, с лёгкой хрипотцой, словно он всё время был немного простужен. Второго такого во всём районе точно не было. Даже с закрытыми глазами Марьяна могла безошибочно определить, что мяукает именно он.
В конце сентября гастроном закрыли. Вывеску сняли, витрины закрыли фанерой, а внутри ещё долго что-то сверлили, стучали и пилили. Люди постепенно перестали ходить по этой стороне улицы. Вместе с ними исчезли миска, остатки еды и руки, из которых кот привык принимать угощение.
Ещё несколько дней он бродил возле пустого крыльца.
А потом пропал.
Марьяне Петровне исполнилось шестьдесят. Мужа не стало восемь лет назад, и с того времени в квартире поселилась особенная тишина. Не пустота — именно тишина. А это совсем не одно и то же.
Сын Богдан жил вместе с ней. Ему было тридцать, работал он за компьютером, почти всегда сидел в наушниках и чаще всего за прикрытой дверью. Уже полтора года он откладывал деньги на собственное жильё и каждый месяц подсчитывал, сколько ещё осталось собрать: то в подъезде меняли трубы и приходилось участвовать в расходах, то ломался бойлер, то возникали очередные проблемы в ванной.
Марьяна готовила борщ. Богдан забирал тарелку в свою комнату. Пустая посуда появлялась в раковине примерно в два часа ночи, когда мать давно уже спала. Они существовали словно два воспитанных соседа, которые научились безошибочно расходиться в узком коридоре и почти не мешать друг другу.
За те три недели, пока она искала кота, Марьяна произнесла вслух больше слов, чем за весь предыдущий месяц дома.
Она нашла его в самом конце октября, в один из тех отвратительных дней, когда дождь уже наполовину превращается в снег, а зонт не способен защитить вообще ни от чего. Марьяна возвращалась из аптеки и решила сократить дорогу через двор за автомойкой.
И вдруг услышала знакомый звук.
Тот самый хрипловатый голос.
Только теперь намного слабее.
Кот сидел на бетонных ступеньках, ведущих в подвал, прижав к телу правую переднюю лапу. От прежнего крупного рыжего красавца осталась едва ли половина. Под шерстью отчётливо выступали рёбра, сама шерсть свалялась мокрыми сосульками, а на морде виднелись тёмные следы от чужих зубов. Увидев женщину, он попытался подняться, но повреждённая лапа тут же подогнулась.
Марьяна опустилась на корточки прямо в лужу.
— Рыжик, — произнесла она.
Имя появилось само собой, она даже не успела подумать. Так когда-то звали кота во дворе у её бабушки, когда самой Марьяне было шесть лет и каждое лето она бегала там босиком. Отец звал того кота Рыжиком, и тот всегда приходил.
Этот тоже повернул голову.
Марьяна достала из кармана салфетку и развернула кусочек колбасы. Кот не набросился на еду — взял осторожно, почти деликатно, и в этот момент женщина поняла, что он всё ещё помнит, как принято брать еду в доме.
Она сняла с головы платок, подложила под кота и осторожно подняла его на руки. Весил он почти как пустая картонная коробка. Всю дорогу до подъезда Рыжик не умолкал: громко, возмущённо, с паузами, словно действительно рассказывал ей что-то важное и ждал, что она обязательно ответит.