Марьяна отвечала.
Богдан вышел на кухню только потому, что в коридоре подозрительно долго что-то шуршало.
Мать стояла посреди кухни промокшая, в одном свитере, а на расстеленном на полу платке сидел кот и внимательно изучал холодильник.
— Мам. Это ещё что?
— Кот.
— Я вижу, что не хлебница. Ты его откуда взяла?
— Из-под семнадцатого дома.
Богдан посмотрел на лапу, которую кот держал поднятой. Затем перевёл взгляд на мать.
— Он больной.
— Больной.
— Мам, ты вообще представляешь, сколько сейчас стоит осмотр? Потом лекарства, потом повторный приём. У тебя пенсия и коммунальные платежи.
— Представляю.
— Нет, не представляешь, — Богдан говорил спокойно, и от этого его слова звучали ещё тяжелее, чем если бы он повысил голос. — У меня каждая копейка на квартиру рассчитана. Полтора года собираю. И что теперь?
— А теперь ничего. Я у тебя ничего не прошу.
— Но он же с улицы. Неизвестно, чем он болен, у него наверняка блохи, он… — Богдан махнул рукой. — У меня в комнате техника. Я там работаю.
Марьяна вытерла ладони о свитер.
— Богдан. Я не спрашиваю твоего разрешения. Я просто ставлю тебя в известность.
Он ещё секунд десять молча стоял на месте, после чего ушёл к себе. Дверью не хлопнул — просто плотно закрыл её за собой.
Так закрывают дверь, когда ещё продолжают размышлять.
На следующее утро Нина Васильевна одолжила переноску, и Марьяна отправилась маршруткой через весь город. Кот внутри переноски не замолкал ни на минуту. Две женщины на переднем сиденье несколько раз оборачивались, водитель посмотрел в зеркало заднего вида, но ничего не сказал.
В клинике лапу осмотрели, обработали и расписали дальнейшее лечение. Специалист говорил осторожно, ничего не обещая: чувствительность почти отсутствует, а восстановится она или нет — покажет только время. Нужно ждать недели, а не дни. Самое важное сейчас — убрать воспаление и позволить животному спокойно есть, отдыхать и набираться сил.
Марьяна кивала и записывала всё обычной шариковой ручкой на обратной стороне чека.
Вернувшись домой, она высыпала на кухонный стол все деньги, которые хранились в конфетнице на серванте, и дважды пересчитала их. Получалось меньше, чем требовалось до конца месяца. На той неделе кофе она заменила цикорием и решила, что ничего страшного в этом нет.
Можно какое-то время прожить и без кофе.
Рыжик поселился у них так естественно, словно прожил в этой квартире всю жизнь.
Под ванной он не прятался, как это часто делают уличные животные. Вместо этого выбрал кухонный подоконник, а первые дни соглашался есть исключительно с руки — не потому, что боялся миски, а потому что ему было важно чувствовать рядом человеческую ладонь. Марьяна садилась возле него на табурет и держала руку рядом всё время, пока кот ел.
И он постоянно разговаривал. Практически без остановки. Мяукал, пока женщина мыла посуду, протирала стол, ухаживала за цветами. Замолкал лишь тогда, когда Марьяна садилась рядом с ним. Казалось, за год уличной жизни у кота накопилось столько невысказанного, что теперь он торопился рассказать всё сразу — пока его наконец слушают.
Богдан не говорил о коте четыре дня.
На пятый день в коридоре появились кошачий лоток и большой пакет наполнителя. Никто ничего по этому поводу не сказал. Марьяна лишь заметила, что с того дня сын перестал полностью закрывать дверь в комнату — теперь она всегда оставалась слегка приоткрытой.
А Рыжик каждый день приходил к этой двери. Не царапал её и не пытался войти силой — просто устраивался на пороге и терпеливо ждал. Утром Богдан переступал через него. Вечером снова переступал и делал вид, будто кота вообще не существует.
Однажды во время рабочей видеовстречи Рыжик всё-таки пробрался в комнату и принялся громко требовать внимания прямо возле включённого микрофона. В наушниках кто-то рассмеялся.
— Богдан, у тебя там кот?
Марьяна услышала через стену паузу.
Очень долгую.
— У мамы кот, — наконец ответил сын.
А через секунду добавил:
— Хотя… получается, у нас.
В субботу Богдан принёс из гаража две доски и сделал возле кухонного окна небольшую деревянную лесенку — низкую, всего на две ступеньки, чтобы коту не приходилось запрыгивать на подоконник, опираясь на больную лапу.
— Это вообще не для него, — заявил он, убирая инструменты. — Просто не хочу, чтобы он мне пеларгонии сбивал, когда пытается запрыгнуть.
Марьяна молча кивнула.
Пеларгонии стояли совсем на другом окне.
В её комнате.
Однажды среди ночи Марьяна проснулась от стука в батареях — наконец включили отопление. Она вышла на кухню попить воды и заметила тонкую полоску света под дверью комнаты сына.
А потом услышала его голос.
Тихий, почти шёпотом:
— Ну ты куда собрался? Лежи спокойно. Тебе пока нельзя.
Марьяна не стала открывать дверь. Несколько секунд она просто стояла в тёмном коридоре, держа стакан обеими руками, а затем бесшумно вернулась к себе.
Утром Богдан сидел на кухне за ноутбуком.
— Мам, тот корм, который ты ему покупаешь… там почти одна кукуруза. Я заказал другой, с нормальным составом. И ещё витамины, которые специалист советовал. Во вторник привезут.
— Дорого получилось?
— Нормально.
Рыжик лежал у него на коленях и довольно щурился.
Лапа начала оживать через три недели.
Марьяна как раз развешивала полотенца на балконе, когда услышала, как Богдан зовёт её с кухни. Голос был негромким, каким-то сдавленным, словно сын боялся напугать кота лишним звуком.
Рыжик стоял возле миски и осторожно опускал правую переднюю лапу на пол.
Так человек проверяет тонкий лёд: слегка коснулся, немного перенёс вес, замер.
Потом кот сразу снова поджал лапу.
Но это уже был шаг.
Богдан долго смотрел на него, после чего сказал, словно не обращаясь ни к кому конкретно:
— Молодец. Ты справился.
Марьяна ничего не ответила.
Она стояла посреди кухни с полотенцем в руках и слушала, как в её квартире кто-то громко и хрипло разговаривает.
И как ему теперь отвечают.