– Вы вообще совесть потеряли?! Кто вам разрешил таскать мои ягоды?!
Оксана резко вздрогнула и чуть не выронила из рук чашку со свежезаваренным чаем. Она стояла на крыльце и наслаждалась редкими минутами тишины: дети отправились собирать клубнику, муж возился в гараже, а ей наконец выпало несколько спокойных минут. Но эта короткая передышка исчезла мгновенно, едва со стороны огорода раздался резкий, злой голос свекрови.
– Нам мама разрешила! – робко попытался объяснить Вовка, но его тонкий голос тут же утонул в новом крике.
– Я что сказала?! А ну пошёл отсюда, маменькин сынок, пока я вас этой палкой не отлупила! Набросились на ягоды, будто вас дома голодом морят! Вы хоть знаете, сколько сейчас клубника стоит?! Я её на базар собиралась везти, продавать! А вы налетели, словно саранча!
Оксана поставила чашку на деревянные перила и быстрым, решительным шагом спустилась с крыльца. Обогнула дом и свернула на узкую дорожку, которая вела в глубину участка, туда, где располагались грядки. За углом она остановилась как вкопанная.
Елизавета Петровна стояла возле клубники – грузная, широкая в бёдрах, в пёстром домашнем халате, накинутом прямо поверх старой ночной рубашки. Лицо её покраснело и от жары, и от ярости, а в правой руке она крепко держала длинную деревянную палку, которой угрожающе размахивала перед Алёнкой. Девочка прижималась к старшему брату, стиснув ладошки так сильно, что раздавленная ягода растекалась алым соком между пальцев. Она смотрела на бабушку огромными испуганными глазами, и в этом взгляде было столько непонимания и боли, что у Оксаны защемило сердце. Её дочь, её маленькая девочка, стояла перед собственной бабушкой, которая должна была защищать её от всего плохого, а вместо этого размахивала палкой, словно перед пойманной на месте преступления воровкой.
– Бабушка, мы ведь ничего плохого не сделали… Мама сказала, что можно…
– Мама сказала! – зло передразнила Елизавета Петровна. – А участок кому принадлежит, а? Мне! Значит, и всё, что на нём растёт, моё! Насажали тут, понимаешь ли, а теперь мои ягоды без спроса лопаете! Я их продать хотела, это мне прибавка к пенсии, а вы, маленькие нахлебники, всё пожрали!
Свекровь продолжала говорить, почти не делая пауз, но Оксана уже плохо различала отдельные слова. Она смотрела на детей – на Вовку, который, несмотря на собственный испуг, встал перед младшей сестрой, стараясь закрыть её собой, на Алёнку, у которой мелко дрожали плечи, – и чувствовала, как рушится то, что она выстраивала столько лет. Год за годом Оксана вкладывала силы в эту семью, терпела, старалась наладить отношения, убеждала себя, что доброе отношение и терпение когда-нибудь смогут растопить холод в сердце свекрови. А сейчас, за несколько минут, оказалось, что все эти старания были напрасными.
– Елизавета Петровна, – Оксана вышла вперёд. – Это я попросила детей набрать клубники к вечеру. Мы ведь с вами давно договорились, что эта половина участка находится в нашем распоряжении. Вы сами ещё в самом начале показали границы. Я прекрасно помню, как мы стояли здесь, а вы говорили: до куста смородины – ваше, дальше – наше.
Елизавета Петровна посмотрела на невестку с таким выражением, словно перед ней стоял не человек, а назойливая помеха.
– В вашем распоряжении? – глаза свекрови горели болезненным раздражением. – Это ещё что за распоряжение такое? Здесь хозяйка я! Сегодня разрешила – завтра передумала. Захочу – дам вам пользоваться, захочу – заберу обратно. И не надо мне напоминать какие-то старые разговоры!
– Но ведь всё это, – Оксана широким движением показала на аккуратные грядки, – мы с Глебом сделали сами. Своими руками. Каждый куст посадили, каждую грядку вскопали. Это вы предложили нам заняться этой частью участка. Вы сами сказали: «Молодым нужно хозяйство заводить, а мне одной тяжело, заодно помогать будете». Мы вырубили старые больные яблони, привезли несколько машин хорошего чернозёма, потому что здесь была одна глина. Всё сажали с самого начала. Тут раньше вообще ничего не было – бурьян по пояс, крапива да огромные лопухи. Вы разве забыли? – она на мгновение замолчала и прямо посмотрела свекрови в глаза. – Вы не помните, как я с раннего утра до темноты здесь работала, пока Глеб пропадал на работе?
Но для Елизаветы Петровны все эти годы тяжёлого труда словно не существовали. Значение имело только одно: по документам земля принадлежала ей. А значит, по её мнению, она могла распоряжаться и урожаем, и людьми, которые жили на этой территории.
– Всё я помню! – раздражённо отмахнулась она. – Но земля всё равно моя! На меня оформлена! А я сегодня клубнику на рынок собиралась везти. Ты вообще цены видела, Оксанка? По восемьсот рублей за килограмм берут, а крупную и по тысяче можно продать! Тысяча рублей, понимаешь? Я рассчитывала хоть немного к пенсии заработать, а вы тут… съели мои деньги! Самим помогать мне не хочется, а у меня, между прочим, пенсии даже на лекарства толком не хватает!