— Ключи положи на тумбочку, Полина. И не смотри на меня так, я не обязана тебя после твоих «женских операций» обслуживать. У Ромочки теперь другая жизнь, а ты тут — словно бурьян среди цветов.
Антонина Степановна стояла прямо в прихожей, плотно скрестив руки на груди. От неё тянуло лавандовым мылом и каким-то удушливо-сладким ароматом, который Полина за пять лет брака научилась воспринимать как предвестник беды. Позади свекрови, в полумраке коридора, торчал Роман. На жену он не смотрел. Упорно разглядывал носки своих домашних тапок, будто именно там была спрятана истина всей его жизни.
Полина оперлась плечом о косяк двери. Низ живота всё ещё болезненно тянул после операции, а в голове гудело, будто внутри поселился ветер. Выписаться из гинекологического отделения в три часа дня — явно не лучший момент для семейного изгнания. Она крепче сжала ремень сумки, где лежали лишь больничные тапочки, халат и упаковка обезболивающих.
— Роман, ты сейчас серьезно? — голос Полины прозвучал тихо, почти безжизненно. — Именно сегодня?
— Поль, ну а чего ждать? — Роман наконец поднял глаза, но почти сразу отвёл взгляд к зеркалу. — Мы ведь уже говорили. Нам всем тесно. Маме нужен покой, мне… мне пора жить дальше. Юля уже приехала с вещами. Неловко выходит, человек с чемоданами у двери стоит.
— Человек? — Полина чуть не усмехнулась. — То есть Юля с чемоданами в подъезде — это неудобно, а я после наркоза на лестничной площадке — нормально?
Антонина Степановна шагнула ближе, будто специально сокращая расстояние. Её маленькие глаза-бусины сверкнули победой. Этого дня она ждала давно. С того самого момента, когда Роман привел в их, как она выражалась, родовое гнездо «эту невзрачную девицу из проектного отдела». Свекровь всегда была уверена, что Полина в жизни её идеального сына — временная ошибка, досадный промах молодости.
— Твои пожитки я уже упаковала, — резко бросила Антонина. — Поставила возле лифта. Там всё: и твои тряпки, и книжонки эти никому не нужные. Утятницу я оставила, это вещь семейная, ещё от моей матери. Нечего таскать её по чужим углам.
Полина перевела взгляд на груду черных мусорных мешков, сваленных у лифта. Из одного выглядывал рукав её любимого кашемирового свитера — подарка отца. Мешки были надорваны, словно свекровь специально проверяла, не спрятала ли «нахлебница» что-нибудь ценное, например лишнюю серебряную ложку.
И тут из кухни появилась Юля. Она была младше Полины лет на десять, вся такая сладкая, воздушная, в розовом плюшевом костюме, который в этой старой квартире с высокими потолками и лепниной смотрелся как пластиковый стаканчик на старинном дубовом столе. В руках Юля держала ту самую стеклянную кружку с двойными стенками, которую Полина купила себе на первую серьёзную премию.
— Ой, здравствуйте, — пискнула Юля, отпивая чай. — А я тут… осваиваюсь. Антонина Степановна сказала, что теперь место освободилось.
Полина почувствовала, как внутри что-то коротко щёлкнуло. Не прорвалось криком, не рухнуло слезами, а именно щёлкнуло — встало на своё место, как деталь в точном механизме. Она внезапно вспомнила всё: как три года закрывала кредит, взятый на «ремонт для мамы», как ночами сидела над чертежами торговых центров, пока Роман «искал себя» в онлайн-казино, как терпеливо улыбалась Антонине Степановне, слушая её наставления о том, что настоящая жена должна быть тихой тенью мужа.
— Освободилось, говоришь? — Полина выпрямилась. Боль никуда не исчезла, но отступила куда-то на задний план, вытесненная ледяным холодом под ребрами. — Роман, ты точно хочешь довести это до конца?
— Полина, только без спектаклей, — поморщился муж. — Ты всегда из всего делаешь проблему. Тебе ведь есть куда идти? Поезжай к матери в деревню, подышишь воздухом, восстановишься. После больницы это тебе даже полезно.
— У моей мамы нет деревни, Рома. У неё есть только комната в коммуналке, которую она сдаёт, чтобы помогать нам платить за «нашу» квартиру.
Антонина Степановна презрительно фыркнула:
— «Помогать»! Считала свои копейки, будто миллионы давала. Всё, разговор закончен. Рома, закрой дверь, тянет. У Юлечки горло слабое.
Дверь захлопнулась. Полина осталась одна в холодном подъезде. Тишина старого сталинского дома давила тяжестью, пахла пылью, старым деревом и чужой несправедливостью. Она посмотрела на свои мешки. Подошла, подняла свитер. По шву он был разорван. Видимо, свекровь так спешила выдирать вещи из шкафа, что даже не пыталась сохранить их целыми.
Полина опустилась на чемодан. Рука сама полезла в сумку. Во внутреннем кармане, рядом с паспортом, лежал документ, о котором она не рассказывала мужу уже два года. Документ, который она оформила в тот день, когда случайно увидела в телефоне Романа переписку с «Юлей-Зайкой». Тогда она не ушла. Захотела увидеть, до какой низости они способны дойти. Дождалась вершины. И вот она — вершина: грязный мешок у лифта и девица в розовом костюмчике на её кухне.
Она достала телефон. Пальцы были спокойными.